(1)Лет двадцать тому назад, находясь в весьма нежном возрасте, расхаживал я по городу Санкт-Петербургу с липовым документом в кармане и — в лютую зиму — без пальто. (2)Пальто, надо признаться, у меня было, но я не надевал его по принципиальным соображениям. (3)Собственность мою в ту пору составляли несколько рассказов — столь же коротких, сколь и рискованных. (4)Рассказы эти я разносил по редакциям, никому не приходило в голову читать их, а если они кому-нибудь попадались на глаза, то производили обратное действие. (5)Редактор одного из журналов выслал мне через швейцара рубль, другой редактор сказал о рукописи, что это сущая чепуха, но что у тестя его есть мучной лабаз и в лабаз этот можно поступить приказчиком. (6)Я отказался и понял, что мне не остается ничего другого, как пойти к Горькому. (7)В Петрограде издавался тогда интернационалистский журнал "Летопись", сумевший за несколько месяцев существования сделаться лучшим нашим ежемесячником. (8)Редактором его был Горький. (9)Я отправился к нему на Большую Монетную улицу. (10)Сердце мое колотилось и останавливалось. (11)В приемной редакции собралось самое необыкновенное общество из всех, какое только можно себе представить: великосветские дамы и так называемые "босяки", арзамасские телеграфисты, духоборы и державшиеся особняком рабочие, подпольщики-большевики. (12)Прием должен был начаться в шесть часов. (13)Ровно в шесть дверь открылась, и вошел Горький, поразив меня своим ростом, худобой, силой и размером громадного костяка, синевой маленьких и твердых глаз, заграничным костюмом, сидевшим на нем мешковато, но изысканно. (14)Я сказал: дверь открылась ровно в шесть. (15)Всю жизнь он оставался верен этой точности, добродетели королей и старых, умелых, уверенных в себе рабочих. (16)Посетители в приемной разделялись — на принесших рукописи и на тех, кто ждал решения участи. (17)Горький подошел ко второй группе. (18)Походка его была легка, бесшумна, я бы сказал — изящна, в руках он держал тетради; на некоторых из них его рукой было написано больше, чем рукой автора. (19)С каждым он говорил сосредоточенно и долго, слушал собеседника с всепоглощающим жадным вниманием. (20)Мнение свое он высказывал прямо и сурово, выбирая слова, силу которых мы узнали много позже, через годы и десятилетия, когда слова эти, прошедшие в душе нашей длинный, неотвратимый путь, сделались правилом и направлением жизни. (21)Покончив с авторами, уже знакомыми ему, Горький подошел к нам и стал собирать рукописи. (22)Мельком он взглянул на меня. (23)Я представлял тогда собой румяную, пухлую и неперебродившую смесь толстовца и социал-демократа, не носил пальто, но был вооружен очками, замотанными вощеной ниткой. (24)Дело происходило во вторник. (25)Горький взял тетрадку и сказал: — За ответом — в пятницу. (26)Неправдоподобно звучали тогда эти слова... (27)Обычно рукописи истлевали в редакциях по нескольку месяцев, а чаще всего — вечность. (28)Я вернулся в пятницу и застал новых людей: как и в первый раз, среди них были княгини и духоборы, рабочие и монахи, морские офицеры и гимназисты. (29)Войдя в комнату, Горький снова взглянул на меня беглым своим, мгновенным взглядом, но оставил меня напоследок. (30)Все ушли. (31)Мы остались одни — Максим Горький и я, свалившийся с другой планеты, из собственного нашего Марселя (не знаю, нужно ли пояснять, что я говорю об Одессе). (32)Горький позвал меня в кабинет. (33)Слова, сказанные им там, решили мою судьбу. (34)— Гвозди бывают маленькие, — сказал он, — бывают и большие — с мой палец. (35)— И он поднес к моим глазам длинный, сильно и нежно вылепленный палец. (36)— Писательский путь, уважаемый пистолет (с ударением на о), усеян гвоздями, преимущественно крупного формата. (37)Ходить по ним придется босыми ногами, крови сойдет довольно, и с каждым годом она будет течь все обильнее... (38)Слабый вы человек — вас купят и продадут, вас затормошат, усыпят, и вы увянете, притворившись деревом в цвету... (39)Честному же человеку, честному литератору и революционеру пройти по этой дороге — великая честь, на каковые нелегкие действия я вас, сударь, и благословляю... (40)Надо думать, в моей жизни не было часов важнее тех, которые я провел в редакции "Летописи". (41)Выйдя оттуда, я полностью потерял физическое ощущение моего существа. (42)В тридцатиградусный, синий, обжигающий мороз я бежал в бреду по громадным пышным коридорам столицы, открытым далекому темному небу, и опомнился, когда оставил за собой Черную Речку и Новую Деревню... (43)Прошла половина ночи, и тогда только я вернулся на Петербургскую сторону, в комнату, снятую накануне у жены инженера, молодой, неопытной женщины. (44)Когда со службы пришел ее муж и осмотрел мою загадочную и юную персону, он распорядился убрать из передней все пальто и галоши и закрыть на ключ дверь из моей комнаты в столовую. (45)Итак, я вернулся в свою новую квартиру. (46)За стеной была передняя, лишенная причитавшихся ей галош и накидок, в душе кипела и заливала меня жаром радость, тиранически требовавшая выхода. (47)Выбирать было не из чего. (48)Я стоял в передней, чему-то улыбался и неожиданно для себя открыл дверь в столовую. (49)Инженер с женой пили чай. (50)Увидев меня в этот поздний час, они побледнели, особенно у них побелели лбы. (51)"Началось", — подумал инженер и приготовился дорого продать свою жизнь. (52)Я ступил два шага по направлению к нему и сознался в том, что Максим Горький обещал напечатать мои рассказы. (53)Инженер понял, что он ошибся, приняв сумасшедшего за вора, и побледнел еще смертельнее. (54)— Я прочту вам мои рассказы, — сказал я, усаживаясь и придвигая к себе чужой стакан чая, — те рассказы, которые он обещал напечатать... (55)Краткость содержания соперничала в моих творениях с решительным забвением приличий. (56)Часть из них, к счастью благонамеренных людей, не явилась на свет. (57)Вырезанные из журналов, они послужили поводом для привлечения меня к суду по двум статьям сразу — за попытку ниспровергнуть существующий строй и за порнографию. (58)Суд надо мной должен был состояться в марте 1917 года, но вступившийся за меня народ в конце февраля восстал, сжег обвинительное заключение, а вместе с ним и самое здание Окружного суда. (59)Алексей Максимович жил тогда на Кронверкском проспекте. (60)Я приносил ему все, что писал, а писал я по одному рассказу в день (от этой системы мне пришлось впоследствии отказаться, с тем чтобы впасть в противоположную крайность). (61)Горький все читал, все отвергал и требовал продолжения. (62)Наконец мы оба устали, и он сказал мне глуховатым своим басом: — С очевидностью выяснено, что ничего вы, сударь, толком не знаете, но догадываетесь о многом... (63)Ступайте посему в люди... (64)И я проснулся на следующий день корреспондентом одной неродившейся газеты, с двумястами рублей подъемных в кармане. (65)Газета так и не родилась, но подъемные мне пригодились. (66)Командировка моя длилась семь лет, много дорог было мною исхожено и многих боев я был свидетель. (67)Через семь лет, демобилизовавшись, я сделал вторую попытку печататься и получил от него записку: "Пожалуй, можно начинать..." И снова, страстно и непрерывно, стала подталкивать меня его рука. (68)Это требование — увеличивать непрестанно и во что бы то ни стало число нужных и прекрасных вещей на земле — он предъявлял тысячам людей, им отысканных и взращенных, а через них и человечеству. (69)Им владела не ослабевавшая ни на мгновенье, невиданная, безграничная страсть к человеческому творчеству. (70)Он страдал, когда человек, от которого он ждал много, оказывался бесплоден. (71)И счастливый, он потирал руки и подмигивал миру, небу, земле, когда из искры возгоралось пламя...
(По И.Э. Бабелю*)