обжигающий мороз я бежал в бреду по улицам города, открытым далёкому тёмному небу, и опомнился, когда оставил за собой Чёрную Речку и Новую Деревню.
(34) Прошла половина ночи, и тогда только я вернулся в комнату, снятую накануне.
(35) Я стоял в передней, чему-то улыбался и неожиданно для себя открыл дверь в столовую. (Зб)Семья, у которой я снял комнату, пила чай.
(37) Я сознался в том, что Максим Горький обещал напечатать мои рассказы.
—
(38) Я прочту вам мои рассказы, — сказал я, усаживаясь и придвигая к себе чужой стакан чая, — те рассказы, которые он обещал напечатать.
(З9)Алексей Максимович жил тогда на Кронверкском проспекте.
(40) Я приносил ему всё, что писал, а писал я по одному рассказу в день (от этой системы мне пришлось впоследствии отказаться, с тем чтобы впасть в противоположную крайность).
(41) Горький всё читал, всё отвергал и требовал продолжения.
(42) Наконец мы оба устали, и он сказал мне глуховатым своим басом:
— С очевидностью выяснено, что ничего вы, сударь, толком не знаете, но догадываетесь о многом.
(43) Ступайте посему в люди.
(44) И я проснулся на следующий день корреспондентом одной неродившейся газеты, с двумястами рублен подъёмных в кармане.
(45) Газета так и не родилась, но подъёмные мне пригодились.
(46) Через семь лет я сделал вторую попытку печататься и получил от него записку: «Пожалуй, можно начинать».
(47) И снова, страстно и непрерывно, стала подталкивать меня его рука.
(48) Это требование — увеличивать непрестанно и во что бы то ни стало число нужных и прекрасных вещей на Земле — он предъявлял тысячам людей, им отысканных и взращённых, а через них и человечеству.
(49) Им владела не ослабевавшая ни на мгновенье, невиданная, безграничная страсть к человеческому творчеству.
(50) 0н страдал, когда человек, от которого он ждал много, оказывался бесплоден.
(51) И счастливый, он потирал руки и подмигивал миру, небу, земле, когда из искры возгоралось пламя.
(По И.Э. Бабелю*)