(1)Неторопливые сумерки опускаются на землю, крадутся по лесам и ложбинам, вытесняя оттуда устоявшееся тепло, парное, с горьковатой прелью. (2)Ничто не сулило тревоги, сон надвигался на землю, короткий и глубокий. (3)Но вдруг та сторона неба, что была за дальними перевалами и лесами, как-то разом потемнела, опустилась на только что видневшийся окоём и потекла чернотою во все стороны. (4)Только-только ещё были видны облачка, чуть завитые по краям, неживая ветла, залитая морем, ястреб, летавший над этой ветлой и недовольно кричавший, должно быть, на птенцов своих, заробевших от тишины.
(5)И вот ничего не стало. (6)Всё затянулось тьмою. (7)Ещё чуть просвечивало небо в том месте, где была заря, но и там щёлка делалась всё уже и уже.
(8)В мир пришло ожидание. (9)Ничто не спало, а только притаилось, даже и небо зажмурилось.
(10)Ожидание разрешилось внезапно, как это всегда бывает, когда долго и напряжённо ждёшь. (11)Ящеркой пробежало лёгкое пламя и юркнуло за горы. (12)По хлебам, на мгновение освещённым, прокатилась лёгкая дрожь, и они сделались совсем недвижны, склонились покорно, будто ждали, что их погладят, как гладят ершистых детей, ввечеру усталых и ласковых.
(13)Сверкнуло ещё и ещё, теперь ярче и длиннее. (14)Жёлтыми соломинками сламывались молнии над горизонтом и озаряли разом весь этот горизонт и всё, что было там: зубья елей, пёстрый щит, упорно мигающий красным оком, и две скворечни, почему-то сдвинувшиеся с подворий.
(15)Зарницы тревожились в небе, зарницы играли на хлеба. (16)В русских сёлах так и зовут их — хлебозары.
(17)Казалось мне, поле, по которому я шёл, было так далеко от зарниц, что свет их не доходил сюда. (18)Но это только казалось.
(19)Отчего же тогда ещё в сумерках повернулись колосья в ту сторону, откуда вслед за теплом пришли зарницы? (20)И отчего разом так мудро поседели хлебные поля, а кустарники будто отодвинулись, давая простор им, не мешая совершаться какому-то, хлебам лишь ведомому, обряду?
(21)Зарницы. (22)Зарницы. (23)Зарницы.
(24)Земля слушает их. (25)Хлеба слушают их. (26)И то, что нам кажется немотою, для них, может быть, самая сладкая музыка, великий гимн о немыслимо огромном походе хлебов к человеку — от единого колоска, воспрянувшего на груди ещё молодой матери-земли, зажавшей внутри огонь, — к этому возделанному человеческими руками полю.
(27)Музыка есть в каждой минуте жизни, и у всего живого есть свои сокровенные тайны, и они принадлежат только той жизни, которой определены природой. (28)И потому, может быть, в те часы, когда по небу ходят сполохи-вспышки молнии, перестают охотиться звери друг за другом, лосиха и лосёнок замирают с недожёванным листом на губах, замолкают птицы, а человек крещёный осеняет себя, землю, небо трепетным троеперстьем, и некрещёный тоже благоговейно, как я сейчас, останавливается среди поля, охваченный тревожным томлением.
(29)Сколько же стою я среди хлебов? (30)Час, два, вечность?
(31)Недвижно всё и смиренно вокруг меня. (32)Ночь без конца и края, такая же ночь, какая властвовала в ту пору, когда ни меня, ни этих колосьев, никого ещё не было на Земле, да и сама Земля клокотала в огне, содрогалась от громов, усмиряя себя во имя будущей жизни.
(33)И быть может, не зарницы эти, а неостывшие голоса тех времён, пластая в клочья темноту, рвутся к нам? (34)Может быть, пробиваются они сквозь толщу веков с молчаливым уже, но всё ещё ярким приветом, только с виду грозным, а на самом деле животворным, потому что из когда-то дикого пламени родилось всё: пылинка малая и дерево, звери и птицы, цветы и люди, рыбы и мошки.
(35)И не оттого ли в летние ночи, когда издалека сигналят о чём-то зарницы, утерявшие громы в миллионолетней дороге, а хлеба наполняются твёрдостью и могуществом и свято притихшая земля лежит в ярком осиянии, в сердце нашем пробуждается тоска о ещё неведомом? (36)Какие-то смутные воспоминания тревожат тогда человека. (37)И небо в эти минуты словно бы становится вестником нашего перворождения, доносит отголоски тех бурь, из которых возникли мы.
(38)Я склоняюсь к древнему полю, вдыхающему пламя безмолвных зарниц.
(По В. П. Астафьеву*)
* Виктор Петрович Астафьев (1924–2001) — советский и российский писатель, лауреат Государственных премий СССР и РФ.