«Нет ничего дороже хлеба», — говорят чуваши.Я это знаю, знаю с малых лет. Дни, когда мне удавалосьпоесть хлеба, остались вехами в моем детстве.Вспоминается один из таких дней...Вот мама будит меня на рассвете:— Говорят, в этом году инвалидам разрешат косить жнивье. Сама же видишь — наша Лизук совсем больная, сводилабы ты ее в больницу. Может быть, дадут ей инвалидность,тогда у нас будет сено. Ведь без коровы мы пропадем, —говорит мама. И мне сразу становится страшно. Вот сейчасона скажет: «Кроме тебя идти некому». Правда, некому. Унас больше никого нет. А маме надо идти на колхозноеполе — полоть свеклу, ее участок сплошь в сорняках, наверное, и сегодня не прополет.Моей сестре одиннадцать лет, она старше меня на два года.Раньше Лизук была совершенно нормальной, но уже год,как с ней что-то случилось: все путает, а временами вообщеничего не понимает. И в деревне теперь прозвали ее «дурочкаЛизук».— Если Лизук дадут инвалидность, у нас будут деньги, ия сошью тебе новое платье, — говорит мама, умоляюще глядя на меня. — Кроме тебя идти некому.Очень хочется верить, что она и вправду сошьет мне новое платье, но я знаю, что ничего этого не будет, — в нашем доме слишком много дыр. А на сердце у меня так тоскливо, как будто заблудилась в темном лесу. «Боженька! Боженька! — думаю я. — Где же эта больница? Куда нам идти?И вернемся ли мы до вечера?»А мамин голос становится уверенней, она воодушевляется, словно хочет сообщить мне радостную весть.— А знаешь, в районе есть столовая, сводишь Лизук вбольницу, зайди туда. Там часто продают хлеб. Если не будутдавать отдельно, возьми суп, а уж с супом обязательно дадут кусок хлеба.Хлеб?! Дальняя дорога больше не пугает меня. Маминыслова проникли в самый затаенный уголок моего сердца. Иногда, во время страды, в нашем колхозе давали по целому ломтю хлеба, и я его пробовала. Но я, девятилетняя, родившаяся в год войны, не помню, чтобы моя мама когда-нибудьпекла его.Ради хлеба я готова была пойти хоть на край света.— А до больницы далеко? — спрашиваю я, хотя знаю,что все равно пойду.— Восемь верст. Выйдешь из деревни, пойдешь к селу Тур-хан. Его мельница видна издали, на нее и держи путь, никуда не сворачивай, иди по этой дороге и попадешь в райцентр. Больница — длинный белый дом.Обрадованная моим согласием, мама вдруг умолкает, смотрит на меня долгим взглядом, словно сомневается в чем-то.Потом вздыхает и крепко обнимает меня. Мама обнимаетменя, а я чувствую себя сиротой — мне надо идти в неизвестные дальние края.На дорогу мы с Лизук выпиваем по чашке молока. Я ощупываю тряпочку, в которую мама завернула деньги. Потомберу Лизук за руку, и мы выходим на улицу.— Дурочка Лизук! Дурочка Лизук! — кричат дети.Я бы погналась за ними, но сейчас надо торопиться, поэтому иду молча. Лизук, как больной ягненок, тихо плететсяза мной.— Дурочка Лизук! Дурочка Лизук!Я хочу быстрее выйти из деревни, чтобы не слышать насмешливых криков.Ветлы села Турхан выше и темнее наших, они словно спрашивают: «Что вы тут делаете?» Подальше бы от них, и ятяну Лизук на середину дороги. И дорога здесь другая, хотяона покрыта пылью, а идешь по ней как по острым камням.За нами несется мальчик, оседлавший палку. Мы бежим отнего и, чтобы спрятаться, вбегаем в какой-то дом, дверь ко-торого открыта настежь. Оказывается, лавка. То ли потому,что я вышла из дома голодная, сразу же замечаю большойящик с карамелью. И Лизук его заметила. Теперь дергает меняза рукав:— Еля, купи мне карамель, купи!Торопливо развязываю тряпочку. Но тут меня будто что-токольнуло: ведь я хочу купить хлеба! Узелок надо спрятать. НоЛизук, всегда тихая и покорная, вцепляется в него и, стиснувзубы, тянет к себе. Я отталкиваю ее, но она опять и опятьнабрасывается на меня. Продавец с удивлением смотрит нанас. Изо всех сил хватаю Лизук и выволакиваю ее на улицу.Останавливаюсь оттого, что перехватило дыхание. Оказывается, мы бежали. По обе стороны — ровные поля. На краюдороги стоит мельница. Ее огромная тень дергается на ржаном поле. Вдалеке видно одно дерево. Оно, одиноко стоящеепосреди огромного поля, почему-то кажется мне родным иблизким. Смотрю на него и постепенно успокаиваюсь.Как кипяток льются лучи света. Глаза щиплет от пота. Травы бессильно расстилаются по тропинке. Горяча не толькопыль, даже листья обдают жаром. Лизук дышит тяжело, через каждые десять-пятнадцать шагов умоляет посидеть. Но еслисейчас посидеть, потом вставать будет тяжело — она этогоне понимает. Дорога бесконечна.И вдруг мы с сестрой радостно вскрикиваем: нас догоняет воз, груженный всяким старьем. Это — знакомый старьевщик, он разъезжает по всем деревням, бывает и у нас. Старьевщик останавливает лошадь, мы рассаживаемся среди мешков тряпья и грязных шкур.— Вы из какой деревни? — спрашивает старьевщик.— Мы из Синьяла.— Чьи дети — Мы дети Хеведусь.Он и маму нашу знает! Это придает мне смелости, и ярасспрашиваю его, где же здесь столовая и когда она работает. Вот счастье: столовая работает каждый день.— А хлеб они там сами пекут — Нет, вон за столовой пекарня, там и пекут.Пекарня, этот маленький домик с черной жестяной трубой, так и завораживает меня, она кажется мне той прекрасной страной, куда в сказках попадают в конце концовдобрые богатыри. На наш воз, пахнущий затхлостью и хлевом, ветер навевает медовый запах. «Хлебом пахнет...» — мерещится мне.Мы слезаем с воза около столовой. Меня тянет туда посмотреть, есть ли там хлеб, но все же решаю по-другому:сначала надо дело закончить. Сделаю дело, а потом уж... апотом уж будет праздник! Я беру сестру за руку и веду кбелому дому.Держась за руки, мы входим в больницу.Внутри — длинный коридор. По обе стороны — двери. Перед одной из них собралась толпа калек. Те, которым не хватило места на скамейке, стоят или сидят на полу.— Здесь смотрят инвалидов? — спрашиваю я у высокогомужчины.Он хочет ответить, но у него начинает трястись голова. Мнестрашно, и я невольно отступаю назад. Мужчина, видя какнапугал меня, и сам пугается и, чтобы заглушить свой хрип,одной рукой закрывает рот, другой указывает мне на дверь.Мы располагаемся на полу. Вровень с моим плечом кто-то протянул на стул распухшую, завернутую шерстяным платком ногу. Поднимаю голову и вижу рядом на скамейке старую женщину, это ее нога так распухла.— Что с вашей ногой? — допытываюсь я.— Косили допоздна, вот в темноте и поранилась.— Это хорошо. Вам запросто дадут инвалидность. А вот умоей сестры и ноги, и руки целы, только голова кружится.Очередь двигается помаленьку: люди заходят и выходят. Всеони могли бы быть здоровыми, крепкими, но один из них —без руки, другой — без ноги, а третий и вовсе без глаз. Явспоминаю мамины слова: «Пусть без рук, без ног, слепой,но только бы ваш отец вернулся с войны...» Сейчас смотрюна таких людей, и каждый из них кажется моим папой...... Кто-то трясет меня за плечо:— Не плачь, доченька, не плачь, маленькая.Успокаивающий — сосед мой. Он сидит, перевязанныйремнем, на маленькой тележке. Ноги его отрезаны выше колен. Культи он обернул пустыми штанинами, лоснящимися,как старая кожа. Но страшнее всего его руки: слишком длинные для короткого квадратного тела, их плоские ладони похожи на ступни ног.А голос у него ласковый.— Вот скоро домой пойдете. Фамилии ваши записали?О том, что сначала надо было записаться, я слышу впервые.Безногий дядя отталкивается обеими руками, тележка егокатится по коридору. Он приводит меня в маленькую комнату и что-то там объясняет. Меня спрашивают, из какой ядеревни и зачем пришла? И заполняют какую-то бумагу.Возвращаемся обратно. Холодно в коридоре. Окна, выходящие на запад, кажутся совсем черными.Неожиданно я слышу нашу фамилию. Наверное, это просто совпадение, нам с Лизук еще сидеть и сидеть. А безногий дядя кивает мне головой и улыбается, его лицо, напоминающее растрескавшуюся глину, ласково светится.— Идите, идите, вас вызывают.Кто-то толкает меня в спину, кто-то открывает дверь, имы оказываемся в большой комнате.За длинным столом сидят трое: женщина в очках, мужчина и девушка, которая выбегала в коридор за лекарством. Лизук прижимается ко мне. Я сажаю ее на стул, стоящий передврачами, и, чтобы ей не было страшно, кладу свою руку наее плечо. Первой спрашивает женщина в очках и так пристально смотрит на нас, что Лизук вцепляется в мой фартук, а мне хочется спрятать куда-нибудь свои босые ноги. Отстраха я не знаю, что отвечать. Она ждет, потом начинаетсердиться, почему-то ругает мою маму:— Потом удивляются, откуда берутся такие, вон с детства без присмотра болтаются.Тогда другой врач выходит из-за стола, подходит к нам,гладит Лизук по голове и расспрашивает про нашу маму, гдеона работает, почему сама не смогла прийти. А после этогообращается к больной:— Сейчас зима или лето?Лизук оборачивается ко мне, словно ждет от меня помощи. Но доктор делает мне знак, чтоб я молчала. Лизук хватает меня за руку и шепчет:— Холодно! Мне холодно! Зима!Женщина в очках усмехнулась. А я еле сдерживаюсь, чтобы не заплакать.— Когда шла сюда, что ты видела? — спрашивает женщина Карамель видела... — тихо отвечает Лизук.Больше Лизук не спрашивают. Молодая девушка очень долго слушает ее сердце, проверяет глазное дно.— Твоя сестра не больна, — заключает потом женщина вочках. — Просто ее надо лучше кормить, ей надо давать масло, яйца, сливки.В ее перечислении меня поражает слово «сливки». Разве сливки едят?! Их собирают для пахтанья, получившеесямасло сдают государству, а вот пахта остается для нас. Покая размышляю об этом, врачи пишут для нас какую-то бумагу.Наконец мы выходим в коридор, и я с облегчением протягиваю эту бумагу безногому дяде. Оказывается, человекаможно оглушить обыкновенными словами:— Доченька, от этой бумаги вам никакой помощи. Твоейсестре дали только третью группу. Зайди еще раз, поговори сврачами. Скажи им прямо. Они скоро закончат, подожди немного.Лизук дрожит. Мне тоже холодно. Вместо того, чтоб спросить о деле, я выпаливаю совсем другое:— А до этого мы успеем сходить в столовую — Успеете! А деньги у вас есть? Тогда идите поешьте иприходите обратно.Мы выходим на солнечный двор. От долгого сидения втемном коридоре в глазах темнеет, передо мной плывут желтые, зеленые круги.Сразу зайти в столовую не хватает смелости — мы топчемся у двери.— Вы в столовую? Если да — заходите, а то мы скорозакроем, — говорит девушка, стоящая на крыльце. И правда, сразу же за нами она накидывает крючок на дверь.— Девочки, вам чего — Хлеба.— На продажу хлеба нет.Но я не теряюсь, я крепко помню мамины наставления,поэтому развязываю узелок и протягиваю мятую бумажку:— Тогда дайте нам миску супа. А вместе с супом — хлеба.Нас двое.Нам взвешивают два куска хлеба. Осторожно, будто двухтолько что вылупившихся птенцов, кладу их на ладонь. Ониеще теплые. Мой рот наполняется слюной. Но мы их съедимне сейчас. Моя мечта — как сказка: когда пойдем домой, мысядем в поле у дороги: поле — огромное-огромное, вдалекевидно то дерево, которое показалось мне родным, мы сидимс Лизук на траве и смотрим на него, надо, чтобы поблизостиникого не было, я разломлю один кусок пополам, и, никогона стесняясь, медленно-медленно, долго-долго мы будем естьхлеб... Хорошо бы другой кусок донести до дома... А там разделим его на три части — и опять будем есть хлеб!Нам приносят миску супа. Мама учила нас всякую еду делить поровну, и мы решаем есть суп по очереди. Но ждать,когда Лизук проглотит ложку, — мучение: мы вчера ели сней свербигу, может быть, поэтому, а может, от простуды,но губы сестры сильно распухли, она не может глотать горячий наперченный суп, ждет, чтоб он остыл, дует. Это какнасмешка надо мной, только душу травит. Не выдержав, япридумываю другой способ. Лизук безропотно соглашается.Теперь каждый ест по две ложки. Я проглатываю их мигом,потом сижу и жду. Наверное, до Лизук дошло, как я мучаюсь, она уже не дует, торопится, после каждого глотка стонет от боли.На дне миски осталось еще три-четыре ложки, когда яувидела, что мимо окна проходит доктор. Куда он идет? Неужели закончили работу? А вдруг он пошел домой? Потомведь его не найдешь!— Лизук, ты сиди тут, смотри, без меня суп не ешь. Ихлеб не трогай! — наказываю я и бросаюсь на улицу.Догоняю доктора и трогаю его за рукав:— Дядя! Дядя доктор!Показываю ему бумажку:— С этой бумажкой нам дадут сено?Доктор не понимает моих слов. Тогда я спрашиваю во второй раз:— С этой бумажкой нам разрешат косить сено?По лицу доктора я вдруг догадываюсь, что по этой бумагенам ничего не дадут. Передо мной по краю ясного неба вверх-вниз, вверх-вниз качается солнце, и его красные лучи широким потоком ползут ко мне по железной крыше. Я не могуобъяснить по порядку. Вокруг нас собирается толпа. Слышится чей-то дикий крик.Оказывается, это я кричу:— Мы умрем! Без коровы мы умрем!В моей памяти крутятся зимние вечера, когда мы ходиливоровать колхозную солому: далеко от деревни, в поле, открытый всем ветрам, стоит стог, дергаешь, дергаешь заледенелую солому, а сама дрожишь — вот-вот схватит тебя сторож... Оглушенная, я кричу еще громче. Доктор гладит меняпо голове. Его слова пробираются ко мне как сквозь толстуюстену.— Если бы вы жили в городе, твоей сестре назначили быпервую группу. У нее ведь руки-ноги целы, поэтому решили,что в деревне она сможет работать, вот и дали ей третьюгруппу.А я думала, что взрослые не ошибаются! Я задыхаюсь,мое дыхание — словно маленькая речка, которая хочет сбросить камень, преграждающий ее течение.— Дядя доктор, что ты говоришь?! Ведь ее называют «дурочка Лизук»! Как она может работать? Вчера она вместе смамой полола свеклу и вместо сорняков выдернула всю свеклу!Бригадир потом ругал нас! Сказал, что за такое вредительство сажать надо...Силы мои иссякли. Я плачу. Доктор все гладит меня поголове.— Успокойся, маленькая. Сейчас уже поздно, врачи разошлись. Приводи сестру на следующей неделе. Мы посмотрим ее еще раз. Я сделаю все, чтобы у вас была корова. Даютебе слово. Эту бумагу оставь здесь. А маме скажи, что, мол,все хорошо, только печать не успела поставить. А сейчас идите, уже вечер.Подолом фартука вытираю лицо и, обеими руками сжимая голову, которая дергается от икоты, бегу за хлебом, оставленным в столовой.Лизук сидит на лестнице, а на двери столовой висит замок.— Хлеб! Где хлеб?! — кричу я.Лизук вскакивает и озирается кругом. Одним взглядом яобхватываю ее всю: карман фартука пуст, в руке тоже ничего нет.— Хлеб, где хлеб, говори!Лизук дрожит:— Не... не... не знаю..Бросаюсь к окнам столовой. Хватаясь за наличники, подтягиваюсь вверх, смотрю сквозь стекло: там только пустыестолы.Я — опять перед Лизук.— Куда ты дела хлеб?!— Не знаю... Сказали, что закрывают, и я вышла сразу жепосле тебя. А хлеб-то ведь не наш, он остался на столе...Чернота обволакивает все. И в середине этой черноты —Лизук, та, которая потеряла хлеб.Я опять бросаюсь вперед. Мои кулаки ударяются обо что-то мягкое. Земля качается под ногами. Столовая то пропадает,то, сверкая своими окнами, ползет ко мне. Черные рамы оконстоят передо мной как ряды кладбищенских крестов. Отступаю назад. А кулаки мои, как цепы, молотят и молотят. Толькокогда раздается тонкий жалобный крик, вся крепость в ногах и руках гаснет вмиг, и я оседаю наземь. Старые бревнастоловой — цвета ржаного хлеба, от мха между бревнамислышится запах ржаного хлеба. Пыльная земля — как днопечки — горяча и пахуча. В этом мире, пахнущем хлебом, ицвета хлеба, только лицо моей сестры красно от крови.Мы хватаемся за руки и бежим. Шелестит теплый вечер.Спускается солнце. На небе облака — как река с золотымиберегами и золотой рябью по воде.Для огромного поля две девочки — только две былинки,даже слабый ветер сгибает нас, как бурьян. На ржи трепещет сияющий круг от заходящего солнца. Мне жаль его,жаль, я ведь знаю, оно должно радовать сердце, но сейчасоно кажется ненужным, как шюльгеме на шее голодной женщины.... Кто-то спешит нам навстречу. Походка — мамина...Видно, даже за целый день не иссякли мои слезы. Последние капли, горячие до того, что от них могут появиться волдыри на теле, падают на мамин фартук.— Ну что, поели хлеба? — спрашивает мама.В груди у меня что-то хрипит, я хочу проглотить комок,вставший поперек, но не могу ни проглотить, ни выплюнутьего. «Нет, не удалось нам поесть хлеба», — хочу сказать я, новместо этого произношу совсем другое:— Поели.— Дочурка, а что ты вся в крови? — обнимает мама ЛизукСестра смотрит на меня, потом прячет голову под мамин фартук. Я вижу, как трясутся под фартуком ее ключицы. «Ах!» — говорит мама и обеими руками, с двух сторон,прижимает нас к себе.Глаза высыхают. Моя душа свободна, как ветер в скошенном поле. Я рассказываю, как учил меня доктор. Мама смеется, радуется, как малое дитя.В темноте мы приходим домой. Сразу же после ужина язасыпаю. Мне снится волшебный сон.Будто мама затопила печь. На столе стоит квашня, пых!пых! поднимается тесто.— Ой-ой-ой! Как бы тесто не убежало! — хлопочет мама,точь-в-точь как жена председателя (сама видела — знаю). Онаприносит муку, насыпает ее на доску и начинает раскатывать тесто.В это время стучат в окно. Я губами оттаиваю лед на стекле и сквозь маленькую дырочку смотрю на улицу. Там поднялся буран, я вижу, как рывками сдирается край соломенной крыши соседкиного дома. Перед нашими окнами стоиттолпа ребятишек. Они зовут меня:— Еля, пошли воровать солому!А я им говорю:— А у нас полный сарай сена! Теперь никуда не пойду! Впрошлом году я все ходила, столько уроков пропустила. Теперь ни одного урока не пропущу, буду хорошо учиться ивыучусь на доктора. Как стану доктором, всем вам раздам сена!Услышали они мои слова или нет, но, борясь с беснующейся вьюгой, тронулись в поле. Крутящиеся вихри выбивают снег из-под ребячьих ног, ребята падают и вместе со своими санками проваливаются в сугроб.Дома тепло. Мама уже выгребает жар из печи, вспыхивают, гаснут, бегут друг за другом голубые огоньки. Вот мамаставит хлеб в печь. Хлеб у нас не караваем, а отдельнымиломтями.Я улыбаюсь. От этой улыбки растаивает всякая боль и наступает блаженство. Не выдерживая его, глаза мои наполняются слезами. Я — самая счастливая девочка на свете. Я жду,когда выпечется кусок хлеба...
Текст ЕГЭ