(1)Певцы вошли. (2)Их было десять человек, всего десять. (3)Причем все молодые, можно сказать, мои ровесники. (4)Все в одинаковых черных концертных костюмах, с жесткими бабочками на белых манишках, все в черных ботинках. (5)Ни тебе инструментов, ни микрофонов, ни эстрадных звукоусилителей, ни даже помоста для сцены и никаких, конечно, световых манипуляторов – просто в зале несколько приглушили свет.
(6)И хотя я был уверен, что сюда собрались слушатели, имеющие представление, что такое капелла, мне почему-то стало страшно за певцов. (7)Столько народу собралось, да и молодежь наша привыкла к электронному громогласию, а они – как безоружные солдаты на поле боя.
(8)Певцы плотно выстроились плечом к плечу, образовав небольшое полукружие. (9)Лица их были спокойны и сосредоточенны, точно они вовсе не боялись за себя. (10)И еще одну странность я заметил: все они почему-то казались похожими друг на друга. (11)Возможно, потому, что в этот час ими владела общая забота, общая готовность, единый душевный порыв. (12)Они еще немного помолчали, настраивая дыхание, еще тесней сплотились плечами, и тут стало совсем тихо, зал точно опустел – до того всем было интересно, что же смогут эти десятеро, как они отважились и на что надеются. (13)И вот по кивку стоящего справа третьим от края – видимо, ведущего в этой группе – они запели. (14)И голоса взлетели…
(15)В той тишине как бы медленно тронулась с места божественная воздушная колесница со сверкающими ободами и спицами и покатилась по незримым волнам за пределы зала, оставляя за собой долго не стихающий, всякий раз вновь возрождающийся из неисчерпаемых запасов духа торжественный и ликующий след голосов.
(16)Слушатели были покорены, зачарованы, повергнуты в раздумья. (17)Воображение увлекало каждого в тот неясный, но всегда до боли желанный мир, слагающийся из собственных воспоминаний, грез, тоски, укоров совести, из утрат и радостей, изведанных человеком на его жизненном пути.
(18)Я не понимал и, по правде говоря, не очень и желал понимать, что происходило со мной в тот час, что приковало мои мысли и чувства с такой неотразимой силой к этим десятерым певцам, но гимны, которые они распевали, словно исходили от меня, от моих собственных побуждений, от накопившихся болей, тревог и восторгов, до сих пор не находивших во мне выхода, и, освобождаясь от них и одновременно наполняясь новым светом и прозрением, я постигал благодаря искусству этих певцов изначальную сущность музыки.
(19)А они пели, эти десятеро. (20)Эти десятеро пели так самозабвенно, так достойно, что пробуждали в душах высшие порывы, которые редко когда охватывают людей в обыденной жизни, среди постылых забот и суеты. (21)И оттого собравшихся безотчетно переполняла благость, их лица были взволнованны, у некоторых поблескивали слезы в глазах. (22)Как я радовался, как благодарил случай, приведший меня сюда, чтобы подарить мне этот праздник, когда мое существование словно бы вышло на вневременной и внепространственный простор, где чудодейственно совмещались все мои познания и переживания, – и в воспоминаниях о прошлом, в сознании настоящего и в грезах о будущем.
(23)Во мне все пело. (24)Я слился с хором воедино, испытывая необыкновенное, доходящее до слез чувство братства, величия, общности, точно мы встретились после долгой разлуки – возмужалые, сильные и торжествующие голоса наши возносятся к небесам, и земля под нами прочна и незыблема. (25)И так мы будем петь, сколько будет петься, петь бесконечно…
(По Ч. Айтматову*)
* Чингиз Торекулович Айтматов (1928–2008) — киргизский и русский советский писатель, переводчик, автор повестей «Джамиля», «Прощай, Гульсары!», «Белый пароход», «И дольше века длится день».