(1)Я с нетерпением поджидал лета, следя за его приближением по хорошо мне известным признакам. (2)Самым ранним вестником лета являлся полосатый мешок. (3)Его вытягивали из огромного сундука, пропитанного запахом камфары, и вываливали из него груду парусиновых курточек и штанишек для примерки. (4)Я подолгу должен был стоять на одном месте, снимать, надевать, опять снимать и снова надевать, а меня повертывали, закалывали на мне, припускали и отпускали - «на полвершочка». (5)Я потел и вертелся, а за не выставлеными еще рамами качались тополевые ветки с золотившимися от клея почками и радостно голубело небо. (6) Вторым и важным признаком весны-лета было появление кої рыжего маляра, от которого пахло самой весной - замазкой и красками. (7)Маляр приходил выставлять рамы т «впущать весну» - наводить ремонт. (8)Он появлялся всетда внезапно и говорил мрачно, покачиваясь: - (9)Ну, и где у вас тут чего?.. (10)И с таким видом выхватывал стамески из-за тесемки грязного фартука, словно хотел зарезать. (11)Потом начинал драть замазку и сердито мурлыкать под нос: - (12)И-ах и те-мы-най ле-со... Да йехх и те-мы-на-ай... (13)Я старался узнать, что дальше, но суровый маляр вдруг останавливал стамеску, глотал из желтой бутылочки, у которой на зеленом ярлычке стояло «политура», плевал на пол, свирепо взглядывал на меня и начинал опять: - (14)Ах-ехх и в темы-на-ам ле... Да и в те... мы-ны-мм!.. (15) И пел все громче. (16)И потому ли, что он только всего и пел, что про темный лес, или потому, что вскрякивал и вздыхал, взглядывая свирепо исподлобья, - он казался мне очень страшным. Потом мы его хорошо узнали, когда он оттаскал моего приятеля Ваську за волосы. ?Так было дело. Маляр поработал, пообедал и завалился спать на крыше сеней, на солнышке. (20)Помурлыкав про темный лес, где «сы-тоя-ла ах да и со-сенка», маляр заснул, ничего больше не сообщив. (21)Лежал он на спине, а его рыжая борода глядела в небо. (22)Мы с Васькой, чтобы было побольше ветру, тоже забрались на крышу - пускать «монаха». (23)Но ветру и на крыше не было. (24)Тогда Васька от нечего делать принялся щекотать соломинкой голые маляровы пятки. (25)Но они были покрыты серой и твердой кожей, похожей на замазку, и маляру было нипочем. (26) Тогда я наклонился к уху маляра и дрожащим тоненьким голосом запел: - (27)И-ах и в те-мы-ном ле-э... (28)Рот маляра перекосился, и улыбка выползла из-под рыжих сто усов на сухие губ. (29 Должно быть было прият ему, но он все-таки не проснулся. (30) Тогда Васька предложил приняться за маляра как следует. (31)И мы принялись-таки. (32) Васька приволок на крышу большую кисть и ведро с краской и выкрасил маляру пятки. (33)Маляр лягнулся и успокоился. (34)Васька состроил рожу и продолжал. (35)0н обвел маляру у щиколоток по зеленому браслету, а я осторожно покрасил большие пальцы и ноготки. (36)Маляр сладко похрапывал - должно быть, от удовольствия. (37) Тогда Васька обвел вокруг маляра широкий «заколдованный круг», присел на корточки и затянул над самым маляровым ухом песенку, которую с удовольствием податил и я: (38) Рыжий красного спросил: Чем ты бороду лучил? Я не краской, не замазкой, Я на солнышке лежал! Я на солнышке лежал, Кверху бороду держал! (39)Маляр заворочался и зевнул. (40)Мы притихли, а он повернулся на бок и выкрасился. (41) Тут и вышло. (42)Я махнул в слуховое окошко, а Васька поскользнулся и попал маляру в лапы. (43)Маляр оттрепал Ваську и грозил окунуть в ведерко, но скоро развеселился, гладил по спине Ваську и приговаривал: - (44)А ты не реви, дурашка. (45) Такой же растет у меня в деревне. (46) Что хозяйской краски извел, ду-ра... да еще ревет!.. С того случая маляр сделался нашим другом. Он пропел нам всю песенку про темный лес, как срубили сосенку, как «уты-на-ли добра молодца в чужу-дальнюю сы-то-ронушку!». (49)Хорошая была песенка. (50)И так жалостливо пел он ее, что думалось мне: не про себя ли и пел ее? (51)Пел и еще песенки - про «темную ноченьку, осеннюю», и про «березыньку», и еще про «поле чистое»... (52)Впервые тогда, на крыше сеней, почувствовал я неведомый мне дотоле мир - тоски и раздолья, таящийся в русской песне, неведомую в глубине своей душу родного мне народа, нежную и суровую, прикрытую грубым одеянием. (53) Тогда, на крыше сеней, в ворковании сизых голубков, в унылых звуках маляровой песни приоткрылся мне новый мир - и ласковой, и суровой природы русской, в котором душа тоскует и ждет чего-то... (54)Тогда-то, на ранней моей поре, - впервые, быть может, - почувствовал я силу и красоту народного слова русского, мягкость его, и ласку, и раздолье. (55) Просто пришло оно и ласково легло в душу. (56)Потом - я познал его: крепость его и сладость. (57)И всё узнаю его...
(По И.С. Шмелёву*)
* Иван Сергеевич Шмелёв (1873–1950) — русский писатель, публицист, православный мыслитель.