(1)Ранней весною, когда сойдет снег и подсохнет полегшая на зиму трава, в степи начинаются весенние палы. (2)Потоками струится подгоняемый ветром огонь, жадно пожирает он сухой аржанец, взлетает по высоким будыльям татарника, скользит по бурым верхушкам чернобыла, стелется по низинам... (3)И после долго пахнет в степи горькой гарью от выжженной и потрескавшейся земли. (4)Кругом весело зеленеет молодая трава, трепещут над нею в голубом небе бесчисленные жаворонки, пасутся на кормовитой зеленке пролетные гуси и вьют гнезда осевшие на лето стрепета. (5)А там, где прошлись палы, зловеще чернеет мертвая, обуглившаяся земля. (6)Не гнездует на ней птица, стороною обходит ее зверь, только ветер, крылатый и быстрый, пролетает над нею и далеко разносит сизую золу и едкую темную пыль.
(7)Как выжженная палами степь, черна стала жизнь Григория. (8)Он лишился всего, что было дорого его сердцу. (9)Все отняла у него, все порушила безжалостная смерть. (10)Остались только дети. (11)Но сам он все еще судорожно цеплялся за землю, как будто и на самом деле изломанная жизнь его представляла какую-то ценность для него и для других...
(12)Похоронив Аксинью, трое суток бесцельно скитался он по степи, но ни домой, ни в
(13)Вешенскую не поехал с повинной. (14)На четвертые сутки, бросив лошадей в одном из хуторов
(15)Усть-Хоперской станицы, он переправился через Дон, пешком ушел и Слащевскую дубраву, на опушке которой в апреле впервые была разбита банда Фомина. (16)Еще тогда, в апреле, он Днем это ему удавалось, но длинными зимними ночами тоска воспоминаний одолевала его.
(17)Он подолгу ворочался на нарах и не мог заснуть. (18)Днем никто из жильцов землянки не слышал от него ни слова жалобы, но по ночам он часто просыпался, вздрагивая, проводил рукою по лицу — щеки его и отросшая за полгода густая борода были мокры от слез.
(19)Ему часто снились дети, Аксинья, мать и все остальные близкие, кого уже не было в живых. (20)Вся жизнь Григория была в прошлом, а прошлое казалось недолгим и тяжким сном.
(21)«Походить бы ишо раз по родным местам, покрасоваться на детишек, тогда можно бы и помирать», — часто думал он.
(22)На провесне как-то днем неожиданно заявился Чумаков. (23)Он был мокр по пояс, но по-прежнему бодр и суетлив. (24)Высушив одежду возле печурки, обогревшись, подсел к
(25)Григорию на нары.
(26)— Погуляли же мы, Мелехов, с той поры, как ты от нас отбился! (27)И под Астраханью были, и в калмыцких степях... (28)Поглядели на белый свет! (29)А что крови чужой пролили - счету нету. (30)У Якова Ефимыча жену взяли заложницей, имущество забрали, ну, он и остервенился, приказал рубить всех, кто Советской власти служит. (31)И зачали рубить всех подряд: и учителей, и разных там фельдшеров, и агрономов... (32)Черт те кого только не рубили! (33)А зараз — кончили и нас, совсем, — сказал он, вздыхая и все еще ежась от озноба. (34)— Первый раз разбили нас под Тишанской, а неделю назад — под Соломным. (35)Ночью окружили с трех сторон, оставили один ход на бугор, а там снегу — лошадям по пузо... (36)С рассветом вдарили из пулеметов, и началось... (37)Всех посекли пулеметами. (38)Я да сынишка — Да, мне с вами не жить... (39)Твое рукомесло, Мелехов, — ложки-чашки вырезывать - не по мне, — насмешливо проговорил Чумаков и с поклоном снял шапку: - Спаси Христос, мирные разбойнички, за хлеб-соль. за приют. (40)Нехай боженька даст вам веселой жизни, а то дюже скучно у вас тут. (41)Живете в лесу, молитесь поломанному колесу — разве это жизня?
(42)Григорий после его ухода пожил в дубраве еще с неделю, потом собрался в дорогу.
(43)— Домой? (44)— спросил у него один из дезертиров.
(45)И Григорий, впервые за все время своего пребывания в лесу, чуть приметно улыбнулся:
(46)— Домой.
(47)— Подождал бы весны. (48)К Первому маю амнистию нам дадут, тогда и разойдемся.
(49)— Нет, не могу ждать, — сказал Григорий и распрощался.
(50)Утром на следующий день он подошел к Дону против хутора Татарского. (51)Долго смотрел на родной двор, бледнея от радостного волнения. (52)Потом снял винтовку и подсумок, достал из него шитвянку, конопляные хлопья, пузырек с ружейным маслом, зачем-то пересчитал патроны. (53)Их было двенадцать обойм и двадцать шесть штук россыпью.
(54)У крутояра лед отошел от берега. (55)Прозрачно-зеленая вода плескалась и обламывала иглистый ледок окраинцев. (56)Григорий бросил в воду винтовку, наган, потом высыпал патроны и тщательно вытер руки о полу шинели.
(57)Ниже хутора он перешел Дон по синему, изъеденному ростепелью, мартовскому льду, крупно зашагал к дому. (58)Еще издали он увидел на спуске к пристани Мишатку и еле 883 / 883 - 175% + смотрел, как голубые осколки катятся вниз, под гору.
(59)Мишатка обламывал свисавшие с камня ледяные сосульки, бросал их и внимательно
(60)Григорий подошел к спуску, задыхаясь, хрипло окликнул сына:
(61)— Мишенька!.. (62)Сынок!
(63)Мишатка испуганно взглянул на него и опустил глаза. (64)Он узнал в этом бородатом и страшном на вид человеке отца...
(65)Все ласковые и нежные слова, которые по ночам шептал Григорий, вспоминая там, в дубраве, своих детей, сейчас вылетели у него из памяти. (66)Опустившись на колени, целуя розовые холодные ручонки сына, он сдавленным голосом твердил только одно слово:
(67)- Сынок... сынок...
(68)Потом Григорий взял на руки сына. (69)Сухими, исступленно горящими глазами жадно всматриваясь в его лицо, спросил:
(70)— Как же вы тут?.. (71)Тетка, Полюшка — живые-здоровые?
(72)По-прежнему не глядя на отца, Мишатка тихо ответил:
(73)— Тетка Дуня здоровая, а Полюшка померла осенью... (74)От глотошной. (75)А дядя Михаил на службе...
(76)Что ж, и сбылось то немногое, о чем бессонными ночами мечтал Григорий. (77)Он стоял у ворот родного дома, держал на руках сына...
(78)Это было все, что осталось у него в жизни, что пока еще роднило его с землей и со всем этим огромным, сияющим под холодным солнцем миром.
(По М.А. Шолохову*)
* Михаил Александрович Шолохов (1905–1984) — русский советский писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе, общественный деятель.