(1)Рано утром на плацу капитан Чудновский высказался следующим образом: (2)– Кто шинель укоротит хотя на палец – будем взыскивать! (3)Он задумался и добавил как-то совсем не по-военному: (4)– Притом это не модно, если верить журналу «Силуэт»… (5)У ефрейтора Гаенко шинель была обрезана, подшита, но все равно из-под нее едва виднелись ослепительно начищенные яловые сапоги. (6)Стоял ефрейтор Гаенко в шеренге последним. (7)Он и только он на вечерней поверке, делая шаг вперед, задорным голосом восклицал: (8)– Расчет окончен! (9)Друг его, ефрейтор Рябов, как это нередко случается, был противоположностью Гаенко. (10)Высокий, медлительный и сильный, он жутко терялся от крика, а всех людей со звездами на погонах спокойно, искренне боготворил. (11)Любовные истории, которые Гаенко рассказывал после отбоя, волновали ефрейтора Рябова, открывая перед ним, уроженцем глухой Боровлянки, таинственный мир с красивыми вдовами, ночными поездками в такси, умелыми драками, загадочными нежными словами: декольте, будуар, гонорея… (12)Ефрейтор Рябов уважал приятеля и часто будил его ночами, тихо спрашивая: (13)– Это верно, Андрюха, есть такая птичка – колибри, размером с чмеля?.. (14)У Рябова было суровое детство, но Васька так и остался покладистым человеком. (15)Отец его, мрачный боровлянский конюх, наказывал Ваську своеобразно. (16)Подвешивал за ногу к ветке дерева… (17)В армии Рябову нравилось. (18)Он гордился своим хлопчатобумажным тряпьем. (19)Усердно козырял сержантам. (20)И с натугой, однако без лености, преодолевал солдатское ученье. (21)Ефрейтор Гаенко вырос среди пермской шпаны, где и приобрел сомнительный жизненный опыт, истерическую смелость и витиеватый блатной оттенок в разговоре. (22)Наука давалась ему легко, с сержантами он был на ты, одежду свою без конца перешивал и любил смущать замполита каверзными вопросами: (23)– А отчего, к примеру, в той же сэшэа каждый чучмек автомобиль имеет, а у нас одни доценты, генералы и ханурики? (24)Рябову часто шли посылки, и ефрейтор охотно делился с другом, которому мать, нянечка детского сада, только писала, да и то изредка: (25)«Может, ты в армии станешь на человека похож. (26)А то совсем не знаю, что и делать. (27)Так и сказала майору в военном комате: или он будет человек, или держите его под замком. (28)Боюсь я за тебя, Андрюша, повис ты надо мной, сынок, как домкратов меч…» (29)Начальство ценило в Рябове послушание, а Гаенко многое прощалось за ум и так называемую смекалку. (30)Как-то раз Гаенко напился, уронил питьевой бачок и обозвал сержанта Куципака генералиссимусом. (31)Его вызвали на комсомольское собрание дивизиона… (32)– Обещаю, – сказал, чуть не плача, ефрейтор, – обещаю, товарищи, больше не буду. (33)Пить больше не буду! (34)Потом он сел и тихо добавил: (35)– И меньше тоже не буду. (36)И все-таки его любили. (37)Если Рябов внушал к себе почтение, то Гаенко любили, за остроумие, за какую-то вздорную блатную независимость, за веселый нрав, а главное – за его умение рассказывать истории, которое высоко ценится на Руси, потому что скрашивает будни. (38)Клеймит наш народ болтунов и лоботрясов, славословит дельного и неразговорчивого человека, но вот какой-нибудь чудак на стройке или в цехе вытирает руки паклей, закуривает и тихим голосом заводит речь: (39)– А вот у нас был случай в прошлом годе, так пил один в лесу из родника, и в голову ему личинка жабы просочилась, стала натурально жить, расти за счет его мозог, а у того головные боли начались – это страшное дело, врачи, значит, трепанацию ему сделали и видят – жаба, белая, как калач, потому что она без хлорофила росла… (40)И вот уже протягивают болтуну и лентяю портсигары, улыбаются: «ну и трепло», а ведь слушают, хохочут, и каждый в гости зовет…
(По С.Д. Довлатову*)
* Сергей Донатович Довлатов (1941–1990) — русский писатель и журналист, классик русской прозы XX века.