Текст:
(1) …Хадича, маленькая проворная женщина, подвязав с утра косынкой седые жидкие косицы, целый день бесшумной юлой крутилась по утоптанному, чисто выметенному дворику.
(2) А Катя умирала…
(3) Истонченный блокадным голодом желудок отторгал пищу.
(4) Девочка лежала на цветастых курпачах, расстеленных на балхане, и молча глядела в теплое узорное небо, сквозившее радужными снопиками сквозь листья чинар.
(5) Виноградные лозы оплетали деревянные столбы балханы.
(6) Настырный ветерок трепал на плоских крышах алые лепестки маков…
(7) Где-то во дворе с курлыкающим ровным звуком день и ночь вдоль дувала катился арык…
(8) Саша сидел рядом, обхватив колени, — сутулый, мосластый, сам донельзя худой, — и тихо плакал: он понимал, что Катя умирает и он остается один из Щегловых, совсем один, в этом бойком южном городе, среди чужих людей.
(9) Он никого к Кате не подпускал и все разговаривал с ней, отворачиваясь и отирая слезы рукавом рубашки.
(10) — А потом, Катенька, мы поедем на острова, на лодке кататься.
(11) Помнишь, как первого мая, до войны?
(12) Я буду грести, а ты вот так сядешь на корме и руку опустишь в воду, а вода ласковая, теплая…
(13) Это обязательно будет, Катенька…
(14) Хадича несколько раз поднималась на балхану, смотрела на девочку, качала головою и бормотала что-то по-узбекски.
(15) Под вечер, завернув в головной платок сапоги старшего сына, Хикмата, ушла и вернулась через час без сапог, осторожно держа обеими руками поллитровую банку кислого молока.
(16) — Кизимкя, бир пиалушкя катык кушяй, — озабоченно приговаривала она, натряхивая в пиалу белую комковатую жижу.
(17) — Оставьте ее… — угрюмо простонал Саша, — все равно вырвет…
(18) И тут лицо тихой Хадичи изменилось: она тонко и гневно закричала что-то по-узбекски, даже замахнулась на Сашу худым коричневым кулачком, сморщенным и похожим на сливу-сухофрукт.
(19) Осторожно подложив ладонь под легкую Катину голову, приподняла ее и поднесла к губам девочки пиалу.
(20) Катя потрогала губами прохладную кисловатую массу, похожую на жидкий студень из клея, а еще на довоенный кефир… послушно отхлебнула и потянулась — еще.
(21) Хадича отняла пиалу, покачав головой: нельзя сразу.
(22) Весь вечер она просидела возле девочки, разрешая время от времени делать два-три глотка…
(23) На другой день размочила в оставшемся молоке несколько кусочков лепешки и позволила Кате съесть тюрю.
(24) Саша уже не плакал.
(25) Он бегал к колонке за водой, раздувал самовар, помогал у тандыра, подметал двор, и бог знает что еще готов был сделать для этой женщины, для ее четверых, тоже хронически голодных, смуглых, точно сушеных, ребятишек.
(26) Дня через три Катя уже сидела во дворе на большой квадратной супе, свесив слабые тонкие ноги, опираясь спиною о подоткнутые Хадичой подушки, и глядела с тихим удивлением на крикливые игры ее черноглазых детей.
(27) Говор ей был непонятен, а игры — понятны все…
(28) С того военного лета этот город, эти узбекские дворики с теплой утоптанной землею, эти сквозистые кроны чинар, погруженные в глубину неба, означали для нее больше, чем просто — жизнь; все это было жизнью подаренной.
(Д.И. Рубина*)
* Дина Ильинична Рубина (род. в 1953 г.) — русская писательница, редактор