Текст: 1) На огромном отдалении Таню теперь он видел девочкой с румянцем волнения на щеках, с жалким, испугаиным растерянным взглядом, а на руках грудной ребёнок, и Митя, трехлетния, прижался, обхватил её ногу.
(2) Волнение старших передалось ему, он держался за мать, крепился, чтоб не заплакать.
(3) Такими он их оставил и уже п и уже никогда не увидел больше.
(4) И никто, ни одна живая душа в целом мире не помнит, не знает про них, как будто и не жили на свете
(5) Маленького, грудного, он ещё не успел как следует ощутить, ещё не взял в сердце.
(6) И легче младенцу: страха не ведал не знал, что жил, не сознавал, что отнимают.
(7) Но три года Митиной жизни, все это, впервые испытанное, когда из маленького кролика, способного только спать и плакать, вырастал осмысленный человек, с которым всё уже становилось интересно...
(8) И вот нет его, и никому это не больно, нет как не было.
(9) В послевоенной жизни, особенно когда много лет минуло. Николаю Ивановичу не раз говорили: «У тебя была броня и ты не воспользовался?
(10) Но почему?»
(11) И ещё так говорили: «Тыл во время войны - это тот же передний край».
(12) Но и тогда и теперь он знал, если бы не шли сами,
пи сами, не поднялись так, не было бы победы, ничего не было бы.
(13) И многих из тех, кто так разумно спрашивает теперь, тоже не было бы на свете.
(14) Но
не объяснишь, если уже объяснять надо.
(15) Таня с детьми оставалась в тылу и не думала, что и сюда война докатится.
(16) Если и боялась Таня, так только за него
(17) Но он всё же забежал к Фёдоровскому, чтобы договориться с ним.
(18) Тот быстро рос перед войной, особенно поднялся в последние четыре предвоенных года.
(19) Уже и машина ждала его у подъезда, а тогда это многое значило.
(20) И секретарша не пропустила бы к нему так просто, но они сошлись в коридоре, вместе зашли в кабинет. «
(21) Я тебя не понима снимаю, с долей официального недовольства в голосе, как полагалось в официальном месте, говорил Фёдоровский, заведя его к себе, но не садясь называются подобные настроения?»
-
(22) Ты что, действительно думаешь, что враг придёт сюда?
(23) Ты знаешь, как называю
(24) Рядом на маленьком столике телефонные аппараты, сам Фёдоровский в полувоенном, в гимнастерке без знаков различия, в хромовых сапогах, и вот так стоя во весь свой немалый рост, скорбно качал головою, не одобряя, не имея права одобрять подобные настроения, но уже и улыбался сквозь строгость, улыбкой прощал момент малодушия: «Одно тебя извиняет на фронт