(1) Немножко позже — мне было шесть лет, и это был мой первый музыкальный год — в музыкальной школе Зограф-Плаксиной, в Мерзляковском переулке, был, как это тогда называлось, публичный вечер — рождественский.
(2) Давали сцену из «Русалки», потом «Рогнеду» — и:
Теперь мы в сад перелетим,
Где встретилась Татьяна с ним.
(З)Скамейка.
(4) На скамейке — Татьяна.
(5) Потом приходит Онегин, но не садится, а она встаёт.
(6) Оба стоят.
(7) И говорит только он, всё время, долго, а она не говорит ни слова.
(8) И тут я понимаю, что рыжий кот, Августа Ивановна, куклы не любовь, что это — любовь: когда скамейка, на скамейке — она, потом приходит он и всё время говорит, а она не говорит ни слова.
—
(9) Что же, Муся, тебе больше всего понравилось? — мать по окончании.
—
(10) Татьяна и Онегин.
—
(11) Что?
(12) Не «Русалка», где мельница, и князь, и леший?
(13) Не «Рогнеда»?
—
(14) Татьяна и Онегин.
—
(15) Но как же это может быть?
(16) Ты же там ничего не поняла?
(17) Ну, что ты там могла понять?
(18) Молчу.
(19) Мать торжествующе:
— Ага, ни слова не поняла, как я и думала.
(20) В шесть лет!
(21) Но что же тебе там могло понравиться?
—
(22) Татьяна и Онегин.
—
(23) Ты совершенная дура и упрямее десяти ослов!
(24) (Оборачиваясь к подошедшему ди-ректору школы, Александру Леонтьевичу Зографу.)
(25) Я её знаю, теперь будет всю дорогу на извозчике на все мои вопросы повторять: «Татьяна и Онегин!»
(26) Прямо не рада, что взяла.
(27) Ни одному ребёнку мира из всего виденного бы не понравилось «Татьяна и Онегин», все бы предпочли «Русалку», потому что — сказка, понятное.
(28) Прямо не знаю, что мне с ней делать!!!
—
(29) Но почему, Мусенька, «Татьяна и Онегин»? — с большой добротой директор.
(30) Я, молча, полными словами: «Потому что — любовь».
—
(31) Она, наверное, уже седьмой сон видит! — подходящая Надежда Яковлевна Брюсова , наша лучшая и старшая ученица. —
(32) И тут я впервые узнаю, что есть седьмой сон, как мера глубины сна и ночи.
—
(33) А это, Муся, что? — говорит директор, вынимая из моей муфты вложенный туда мандарин, и вновь незаметно (заметно!) вкладывая, и вновь вынимая, и вновь, и вновь...
(34) Но я уже совершенно онемела, окаменела, и никакие мандаринные улыбки, его и Брюсовой, и никакие страшные взгляды матери не могут вызвать с моих губ — улыбки благодарности.
(35) На обратном пути — тихом, позднем, санном, — мать ругается.
— (Зб)Опозорила!!
(37) Не поблагодарила за мандарин!
(38) Как дура — шести лет — влюбилась в Онегина!
(39) Мать ошиблась.
(40) Я не в Онегина влюбилась, а в Онегина и Татьяну (и, может быть, в Татьяну немножко больше), в них обоих вместе, в любовь.
(41) И ни одной своей вещи я потом не писала, не влюбившись одновременно в двух (в неё — немножко больше), не в них двух, а в их любовь.
(42) В любовь.
(43) Скамейка, на которой они не сидели, оказалась предопределяющей.
(44) Я ни тогда, ни потом, никогда не любила, когда целовались, всегда — когда расставались.
(45) Никогда — когда садились, всегда — расходились.
(46) Моя первая любовная сцена была нелюбовная: он не любил (это я поняла), потому и не сел, любила она, потому и встала, они ни минуты не были вместе, ничего вместе не делали, делали совершенно обратное: он говорил, она молчала, он не любил, она любила, он ушёл, она осталась, так что, если поднять занавес — она одна стоит, а может быть, опять сидит, потому что стояла она только потому, что он стоял, а потом рухнула и так будет сидеть вечно.
(47) Татьяна на той скамейке сидит вечно.
(48) Эта первая моя любовная сцена предопределила все мои последующие, всю страсть во мне несчастной, невзаимной, невозможной любви.
(49) Я с той самой минуты не захотела быть счастливой и этим себя на нелюбовь — обрекла.
(50) В том-то и всё дело было, что он её не любил, и только потому она его — так, и только для того его, а не другого, в любовь выбрала, что втайне знала, что он её не сможет любить.
(51) (Это я сейчас говорю, но знала уже тогда, тогда знала, а сейчас научилась говорить.)
(52) У людей с этим роковым даром несчастной — единоличной — всей на себя взятой — любви — прямо гений на неподходящие предметы.
(53) Но ещё одно, не одно, а многое, предопределил во мне «Евгений Онегин».
(54) Если я потом всю жизнь по сей последний день всегда первая писала, первая протягивала руку — и руки, не страшась суда — то только потому, что на заре моих дней лежащая Татьяна в книге, при свечке, с растрёпанной и переброшенной через грудь косой, это на моих глазах — сделала.
(55) И если я потом, когда уходили (всегда — уходили), не только не протягивала вслед рук, а головы не оборачивала, то только потому, что тогда, в саду, Татьяна застыла статуей.
(56) Урок смелости.
(57) Урок гордости.
(58) Урок верности.
(59) Урок судьбы.
(60) Урок одиночества.
(М.И. Цветаева*)
* Марина Ивановна Цветаева (1892—1941) — русский поэт Серебряного века, переводчица, автор биографических эссе и критических статей.
По Цветаевой М. И.