(1) Мысль о том, трус ли я, – одна из самых острых, укоряющих мыслей моего детства.
(2) Именно она впервые поставила меня лицом к лицу с самим собою.
(3) Этот взгляд со стороны, иногда оправдывающий, но чаще осуждающий, неизменно помогал мне перед лицом решений, грозивших бедой — бедой, от которой нетрудно было ускользнуть, принимая эти казавшиеся почти естественными решения.
(4) Мы играли во дворе, прыгая через планку, поднимая её всё выше.
(5) Потом стали прыгать с мусорного ящика — и прыгнули все, кроме меня, даже восьмилетний Боря.
(6) Саша сказал, что я трус, и, возможно, это было действительно так.
(7) Я боялся гусей, ещё больше я боялся петухов, в особенности после того, как один из них сел мне на голову и чуть не клюнул, как царя Додона.
(8) Правда, недавно я переплыл речку, но храбро ли я её переплыл?
(9) Нет.
(10) Так боялся утонуть, что потом целый день еле ворочал языком.
(11) Значит, это была храбрость от трусости?
(12) Странно, но я, по?видимому, был способен на храбрость.
(13) Прочитав, например, о Муции Сцеволе, положившем руку на пылающий жертвенник, чтобы показать своё презрение к пыткам и смерти, я сунул в кипяток палец и продержал почти десять секунд.
(14) Но я всё?таки испугался, потому что палец стал похож на рыбий пузырь.
(15) Словом, похоже было, что я всё?таки трус.
(16) А «от трусости до подлости один шаг», как сказала мама.
(17) Когда я не спрыгнул с крышки мусорного ящика, она посоветовала мне сознаться, что я струсил, потому что человек, который способен сознаться, ещё может впоследствии стать храбрецом.
(18) Потом я прочёл «Севастопольские рассказы» Толстого и решил, что он написал их только потому, что ему хотелось доказать себе и отчасти другим, что он не трус.
(19) Иначе он не стал бы утверждать, что на войне боятся почти все, и в том числе храбрые люди.
(20) Опасность или даже только мысль об опасности делала человека трусом, но та же мысль могла сделать его храбрецом.
(21) Значит, трусость зависит от того, как к ней относиться?
(22) Я запутался, размышляя о том, трус я или нет, хотя меня немного успокаивала мысль, что запутался, в сущности, и Толстой.
(23) Так или иначе, к трусам относились с презрением.
(24) Я тоже относился к ним с презрением, и брат сказал, что это очень важно.
–
(25) Следовательно, – сказал он, – в тебе всё?таки есть зачатки храбрости, которые надо развить, пока не поздно.
(26) Прошло несколько лет, и я понял, что, кроме физической храбрости, есть и другая,
нравственная, которую нельзя воспитать, ныряя под плоты или прыгая с берега на сосну с опасностью для жизни.
(27) Это было в третьем классе.
(28) Алька Гирв нагрубил нашему учителю, и тот велел ему стоять всю большую перемену у стенки в коридоре, а нам — не разговаривать с ним и даже не подходить.
(29) Алька стоял, как у позорного столба, и презрительно улыбался.
(30) Он окликнул ребят из класса, но те прошли, разговаривая, – притворились, подлецы, что не слышат.
(31) Мне стало жалко, и я вдруг подошёл к нему, заговорив с ним как ни в чём не бывало.
(32) Учитель покосился на меня своими маленькими глазками, но ничего не сказал, а после вызвал мою мать в гимназию.
(33) Мать пробыла там долго, часа полтора.
(34) Должно быть, учитель выложил ей все мои прегрешения.
(35) Их было у меня немало.
(36) Мама пришла расстроенная, но чем?то довольная, как мне показалось.
—
(37) Я сказала вашему учителю, что горжусь тем, что ты подошёл к Гирву, – сказала она. ?
—
(38) Подрывать чувство товарищества — это ещё что за метод!
(39) Она стала длинно объяснять, как, по её мнению, должен был в данном случае поступить учитель.
(40) Я не слушал её.
(41) Неужели это правда?
(42) Я не трус?
(43) Долго я старался доказать себе, что я не трус.
(44) А оказалось, что для этого нужно было только поступить так, чтобы потом не было стыдно.
По Нагибину Ю.