(1) Это чувство я испытываю постоянно уже многие годы, но с особой силой – 9 мая и 15 сентября.
(2) Впрочем, не только в эти дни оно подчас всецело овладевает мною.
(3) Как-то вечером вскоре после войны в шумном, ярко освещённом «Гастрономе»
я встретился с матерью Лёньки Зайцева.
(4) Стоя в очереди, она задумчиво глядела в мою сторону, и не поздороваться с ней я просто не мог.
(5) Тогда она присмотрелась и, узнав меня, выронила от неожиданности сумку и вдруг разрыдалась.
(6) Я стоял, не в силах двинуться или вымолвить хоть слово.
(7) Никто ничего не понимал; предположили, что у неё вытащили деньги, а она в ответ на расспросы лишь истерически выкрикивала: «Уйдите!!! Оставьте меня в покое!..»
(8) В тот вечер я ходил словно пришибленный.
(9) И хотя Лёнька, как я слышал, погиб в первом же бою, возможно, не успев убить и одного немца, а я пробыл на передовой около трёх лет и участвовал во многих боях, я ощущал себя чем-то виноватым и бесконечно должным и этой старой женщине, и всем, кто погиб, – знакомым и незнакомым, и их матерям, отцам, детям и вдовам...
(10) Я даже толком не могу себе объяснить почему, но с тех пор я стараюсь не попадаться этой женщине на глаза и, завидев её на улице – она живёт в соседнем квартале, – обхожу стороной.
(11) А 15 сентября – день рождения Петьки Юдина; каждый год в этот вечер его родители собирают уцелевших друзей его детства.
(12) Приходят взрослые сорокалетние люди, но пьют не вино, а чай с конфетами, песочным тортом и яблочным пирогом – с тем, что более всего любил Петька.
(13) Все делается так, как было и до войны, когда в этой комнате шумел, смеялся и командовал лобастый жизнерадостный мальчишка, убитый где-то под Ростовом и даже не похороненный в сумятице панического отступления.
(14) Во главе стола ставится Петькин стул, его чашка с душистым чаем и тарелка, куда мать старательно накладывает орехи в сахаре, самый большой кусок торта с цукатом и горбушку яблочного пирога.
(15) Будто Петька может отведать хоть кусочек и закричать, как бывало, во всё горло: «Вкуснота-то какая, братцы! Навались!..»
(16) И перед Петькиными стариками я чувствую себя в долгу; ощущение какой-то неловкости и виноватости, что вот я вернулся, а Петька погиб, весь вечер не оставляет меня.
(17) В задумчивости я не слышу, о чем говорят; я уже далекодалеко...
(18) До боли клешнит сердце: я вижу мысленно всю Россию, где в каждой второй или третьей семье кто-нибудь не вернулся...
По Гранину Д.