(1) До революции «Моряк» был маленькой нелегальной газетой.
(2) Печаталась она в Александрии, в Египте.
(3) Оттуда её рассылали с верными людьми по разным русским портам.
(4) Выходил «Моряк» редко и больше напоминал листовку, чем газету, так как печатался на обороте разноцветных чайных бандеролей (бумаги не было).
(5) Кроме постоянных сотрудников, в «Моряке» было множество рабочих корреспондентов и даже два фельетониста: бойкий одесский поэт Ядов («Боцман Яков») и прозаик Василий Регинин.
(6) Ядов, присев на самый кончик стула в редакции, торопливо и без помарок писал свои смешные песенки.
(7) На следующий день эти песенки уже знала вся Одесса, а через месяц-два они иной раз доходили даже до Москвы.
(8) Ядов был по натуре человеком уступчивым и уязвимым.
(9) Жить ему было трудно, если бы не любовь к нему из-за его песенок всей портовой и окраинной Одессы.
(10) За эту популярность Ядова ценили редакторы газет, директора разных кабаре, эстрадные певцы.
(11) Ядов охотно писал для них песенки, куплеты буквально за гроши.
(12) Весной 1922 года я уехал из Одессы на Кавказ и несколько месяцев прожил в Батуме.
(13) Однажды я неожиданно встретил на батумском приморском бульваре Ядова.
(14) Он сидел один, сгорбившись, надвинув на глаза старую соломенную шляпу, и что-то чертил тростью на песке.
(15) Я подошёл к нему, мы обрадовались друг другу и вместе пошли пообедать в ресторан «Мирамаре».
(16) Там было много народу, пахло шашлыками и дешёвым куревом.
(17) На эстраде оркестр играл попурри из разных опереток, потом заиграл знаменитую песенку Ядова:
Купите бублики для всей республики, гоните рублики вы поскорей!
(18) Ядов усмехнулся, разглядывая скатерть, залитую вином.
(19) Я подошёл к оркестру и сказал дирижёру, что в зале сидит автор этой песенки – одесский поэт Ядов.
(20) Оркестранты встали, подошли к нашему столику.
(21) Дирижёр взмахнул рукой, и развязный мотив песенки загремел под дымными сводами ресторана.
(22) Ядов поднялся.
(23) Посетители ресторана тоже встали и начали аплодировать. (24 )Ядов был растроган, благодарил всех, но шепнул мне, что хочет поскорее уйти из ресторана.
(25 )Мы вышли, он взял меня под руку, и мы пошли к морю.
(26) Шёл он тяжело, прихрамывая.
(27) Приближались сумерки, опускалось солнце.
(28) Вдали, над Анатолийским берегом, лежал фиолетовый дым, а над ним огненной полосой горели облака.
(29) Ядов показал мне тростью на гряду облаков и неожиданно сказал:
И, как мечты почиющей природы,
Волнистые проходят облака…
(30) Я посмотрел на него с изумлением.
(31) Он это заметил и усмехнулся.
–
(32) Это Фет, – сказал он, – поэт, похожий на раввина из синагоги Бродского.
(33) Если говорить всерьёз, так я посетил сей мир совсем не для того, чтобы зубоскалить, особенно в стихах.
(34) По своему складу я лирик.
(35) Да вот не вышло.
(36) Вышел хохмач.
(37) Никто меня не учил, что во всех случаях надо бешено сопротивляться жизни.
(38) Наоборот, мне внушали с самого детства, что следует гнуть перед ней спину.
(39) А теперь поздно.
(40) Теперь лирика течёт мимо меня, как река в половодье, и я могу только любить её и завистливо любоваться ею издали.
(41) Но написать по-настоящему не могу ничего.
(42) Даже четверостишья.
(43) Лёгкие мотивчики играют в голове на ксилофоне.
–
(44) Но для себя, – сказал я, – вы же пишете лирические стихи?
–
(45) Что за вопрос!
(46) Конечно, нет.
(47) У меня, слава богу, ещё хватает ума и вкуса, чтобы понять, что в этом отношении я конченый человек.
(48) Вот, говорят, люди сознают свою талантливость и гениальность.
(49) Я же сознаю беспомощность.
(50) Это, пожалуй, тяжелее.
(51) Вы не помните, кто из замечательных немецких поэтов в одно прекрасное утро сел к столу и вдруг написал паршивенькие стихи?
(52) Мозг иссяк.
(53) Оказывается, этот поэт небрежно и преступно обращался со своим мозгом.
(54) После этого страшного утра он уже не написал ничего годного, даже для бульварной печати.
(55) Он переменил профессию и начал варить ядовитую жидкость от клопов.
(56) Хоть маленькая польза.
(57) Для человечества.
–
(58) Грех вам так говорить, Яков Семёнович, – сказал я.
(59) Я был искренне огорчён его словами.
–
(60) Милый мой, это всё обдумано и передумано.
(61) Я не отчаиваюсь.
(62) Я раздарил свой талант жадным и нахальным торгашам-антрепренёрам и издателям газет.
(63) Мне бы дожить без потерь до сегодняшнего дня – я, может быть, написал бы вторую Марсельезу.
(64) А вам спасибо хоть на добром слове.
(65) Мы распрощались.
(66) Я быстро пошёл к себе, прислушиваясь к ровному шуму подходившего с моря дождя.
(67) Больше я не встречал Ядова, но запомнил его лицо печального клоуна с глубокими складками около губ и тоскливыми глазами.
(По К.Г. Паустовскому*)
* Константин Георгиевич Паустовский (1892–1968) – советский писатель, классик русской литературы.