(1) Одиноко звякнул колокольчик, зашлепали калоши, и скрипнул снимаемый крючок.
(2) Напевая, Владимир Михайлович прошел в комнату, долго ходил, прежде чем догадался, что ему нужно зажечь лампу, потом разделся, но еще долго держал в руках снятый сапог и смотрел на него так, как будто это была красивая девушка, которая сегодня сказала так просто и сердечно: да, я люблю вас.
(3) И, улегшись, он все продолжал видеть ее живое лицо, пока рядом с ним не встала черная, блестящая морда собаки, и острой болью кольнул в сердце вопрос: а где же Васюк?
(4) Стало совестно, что он забыл больную собаку, но не особенно: ведь не раз Васюк бывал болен, и ничего же.
(5) А завтра можно пригласить ветеринара.
(6) Но, во всяком случае, не нужно думать о собаке и о своей неблагодарности — это ничему не помогает и уменьшает счастье.
(7) С утра собаке стало худо.
(8) Ее мучила рвота, и, воспитанная в правилах строгого приличия, она тяжело поднималась с подстилки и шла на двор, шатаясь, как пьяная.
(9) Ее маленькое черное тело лоснилось, как всегда, но голова была бессильно опущена, и посеревшие глаза смотрели печально и удивленно.
(10) Сперва Владимир Михайлович сам вместе с теткой раскрывал собаке рот с пожелтевшими деснами и вливал лекарство, но она так мучилась, так страдала, что ему стало тяжело смотреть на нее, и он оставил ее на попечение тетки.
(11) Когда же из-за стены доходил до него слабый, беспомощный стон, он закрывал уши руками и удивлялся, до чего он любил эту бедную собаку.
(12) Вечером он ушел.
(13) Когда перед тем он заглянул в кухню, тетка стояла на коленях и гладила сухой рукой шелковистую, горячую голову.
(14) Вытянув ноги, как палки, собака лежала тяжелой и неподвижной, и, только наклонившись к самой ее морде, можно было услышать тихие и частые стоны.
(15) Глаза ее, совсем посеревшие, устремились на вошедшего, и, когда он осторожно провел по лбу, стоны сделались явственнее и жалобнее.
—
(16) Что, брат, плохо дело?
(17) Ну, погоди, выздоровеешь, печенки куплю.
—
(18) Суп есть заставлю, — шутливо пригрозила тетка.
(19) Собака закрыла глаза, и Владимир Михайлович, ободренный шуткой, торопливо ушел и на улице нанял извозчика, так как боялся опоздать на свидание с Натальей Лаврентьевной.
(20) Подъезжая к дому, Владимир Михайлович вспомнил о собаке, и грудь его заныла от темного предчувствия.
(21) Когда тетка отворила дверь, он спросил:
—
(22) Ну, что Васюк?
—
(23) Околел.
(24) Через час после твоего ухода.
(25) Околевшую собаку уже вынесли и выбросили куда-то, и подстилка была убрана.
(26) Но Владимир Михайлович и не хотел видеть трупа: это было бы слишком тяжелое зрелище.
(27) Когда он улегся спать и в пустой квартире замолкли все звуки, он заплакал, сдерживая себя.
(28) Безмолвно кривились его губы, и слезы набухали под закрытыми веками и быстро скатывались на грудь.
(29) Ему было стыдно, что он целовал женщину в тот миг, когда здесь, на полу, одиноко умирал тот, кто был его другом.
(30) И он боялся, что подумает тетка о нем, серьезном человеке, услышав, что он плачет о собаке.
(31) С тех пор прошло много времени.
(32) Слава ушла от Владимира Михайловича так же, как и пришла — загадочная и жестокая.
(33) Он обманул надежды, которые возлагали на него, и все были злы на этот обман и выместили его негодующими речами и холодными насмешками.
(34) А потом, точно крышка гроба, опустилось на него мертвое, тяжелое забвение.
(35) Женщина покинула его: она также считала себя обманутой.
(36) Проходили угарные, чадные ночи и беспощадно карающие белые дни, и часто, чаще, чем прежде, гулко раздавались в пустой квартире шаги тетки, а он лежал на своей кровати, смотрел в знакомое пятнышко на потолке и шептал:
—
(37) Друг, друг мой единственный...
(38) И бессильно падала на пустое место дрожащая рука.
(Л. Андреев)
По Андрееву Л.