(1) В это время мой взгляд задержался на переднем углу избы.
(2) Он скользил, мой взгляд, десятки и сотни раз в течение двадцати с лишним лет и ни разу не останавливался, а теперь, словно споткнувшись, остановился и вцепился намертво.
(3) Передний угол комнаты занимала большая черная как уголь доска.
(4) Я подошел и стал разглядывать.
(5) – Или заинтересовала?
(6) Возьми к окошку на свет.
(7) Я отвязал жирную от многолетнего мушиного сидения веревку, снял икону и поставил ее против света к окну.
(8) Сквозь черноту, сквозь олифу, спекшуюся рубцами, сквозь копоть и грязь проглядывали темно-вишневые одежды святого, изображенного в рост.
(9) Он был в короне и как будто с кадилом, и угадывались еще на темно-вишневой одежде тонкие узоры, нарисованные золотом.
(10) Когда я смотрел на икону сбоку, вскользь, некоторые места ее выделялись рельефно, и мое воображение рисовало мне, как поздний живописец наляпал на эти места своих поздних варварских красок.
(11) С этой минуты до некоторых пор (пока я все же не научился немного разбираться в иконах) мне повсюду мерещились поздние записи по нескольку слоев: окошечко, прорубленное из тьмы в сияющий древний век, неотступно стояло перед моими глазами.
(12) – Дядя Никита, где ты ее достал?!
(13) – В Фетининской церкви, в алтаре.
(14) Я работал в совхозе кузнецом, жил в Фетинине.
(15) Когда церковь закрыли, этих икон валялось – батюшки мои светы!
(16) – И куда их потом?
(17) Может, свалили в какой-нибудь сарай и они лежат…
(18) – Что ты, тогда же все извели.
(19) – Как так извели?
(20) – Из них ящики для картошки сколачивали.
(21) – Может быть, эти ящики целы?
(22) Как думаете, если поехать в совхоз?
(23) – Да нет.
(24) Тогда еще, при мне, ни одного ящика не осталось.
(25) – Но куда делись ящики, не могли они испариться, как вода?
(26) – Не знаю, куда все девается?
(27) А эту я из фетининского алтаря прибрал.
(28) Она тогда поновее, пооглядистее была.
(29) Теперь совсем плоха стала, почернела, не разберешь.
(30) – Вот и подарил бы ее мне.
(31) – Ну и что, возьми.
(32) Так я стал обладателем старинной черной иконы.
(33) К дяде Никите я шел спокойно, и задача у меня была одна: попросить, чтобы он наточил пилу.
(34) По дороге к нему я не знал, что из простого смертного, обуреваемого ежедневно десятками и сотнями мелких забот, я через полчаса превращусь в собирателя и все эти сотни разрозненных забот, стремлений, усилий преобразуются и сольются в одну-единственную заботу, в стремление, направленное в точку, и оттого еще более сильное, сильное до горячечности, до дрожи в руках.
(35) Я пришел к дяде Никите одним человеком, а ушел другим.
(36) Это перевоплощение было подготовлено, конечно, тем, что увидел и услышал я у художника в мастерской, и еще целым рядом дополнительных обстоятельств, о которых здесь распространяться излишне.
(37) Все это так, но совершилось перевоплощение все-таки в тот момент, когда дядя Никита отдал мне икону, спасенную им из алтаря Фетининской церкви, и когда я эту икону принес домой.