(1)В это время мой взгляд задержался на переднем углу избы. (2)Он скользил, мой взгляд, десятки и сотни раз в течение двадцати с лишним лет и ни разу не останавливался, а теперь, словно споткнувшись, остановился и вцепился намертво. (3)Передний угол комнаты занимала большая черная как уголь доска. (4)Я подошел и стал разглядывать.
(5)– Или заинтересовала? (6)Возьми к окошку на свет.
(7)Я отвязал жирную от многолетнего мушиного сидения веревку, снял икону и поставил ее против света к окну. (8)Сквозь черноту, сквозь олифу, спекшуюся рубцами, сквозь копоть и грязь проглядывали темно-вишневые одежды святого, изображенного в рост. (9)Он был в короне и как будто с кадилом, и угадывались еще на темно-вишневой одежде тонкие узоры, нарисованные золотом. (10)Когда я смотрел на икону сбоку, вскользь, некоторые места ее выделялись рельефно, и мое воображение рисовало мне, как поздний живописец наляпал на эти места своих поздних варварских красок. (11)С этой минуты до некоторых пор (пока я все же не научился немного разбираться в иконах) мне повсюду мерещились поздние записи по нескольку слоев: окошечко, прорубленное из тьмы в сияющий древний век, неотступно стояло перед моими глазами.
(12)– Дядя Никита, где ты ее достал?!
(13)– В Фетининской церкви, в алтаре. (14)Я работал в совхозе кузнецом, жил в Фетинине. (15)Когда церковь закрыли, этих икон валялось – батюшки мои светы!
(16)– И куда их потом? (17)Может, свалили в какой-нибудь сарай и они лежат…
(18)– Что ты, тогда же все извели.
(19)– Как так извели?
(20)– Из них ящики для картошки сколачивали.
(21)– Может быть, эти ящики целы? (22)Как думаете, если поехать в совхоз?
(23)– Да нет. (24)Тогда еще, при мне, ни одного ящика не осталось.
(25)– Но куда делись ящики, не могли они испариться, как вода?
(26)– Не знаю, куда все девается? (27)А эту я из фетининского алтаря прибрал. (28)Она тогда поновее, пооглядистее была. (29)Теперь совсем плоха стала, почернела, не разберешь.
(30)– Вот и подарил бы ее мне.
(31)– Ну и что, возьми.
(32)Так я стал обладателем старинной черной иконы. (33)К дяде Никите я шел спокойно, и задача у меня была одна: попросить, чтобы он наточил пилу. (34)По дороге к нему я не знал, что из простого смертного, обуреваемого ежедневно десятками и сотнями мелких забот, я через полчаса превращусь в собирателя и все эти сотни разрозненных забот, стремлений, усилий преобразуются и сольются в одну-единственную заботу, в стремление, направленное в точку, и оттого еще более сильное, сильное до горячечности, до дрожи в руках. (35)Я пришел к дяде Никите одним человеком, а ушел другим. (36)Это перевоплощение было подготовлено, конечно, тем, что увидел и услышал я у художника в мастерской, и еще целым рядом дополнительных обстоятельств, о которых здесь распространяться излишне. (37)Все это так, но совершилось перевоплощение все-таки в тот момент, когда дядя Никита отдал мне икону, спасенную им из алтаря Фетининской церкви, и когда я эту икону принес домой.
(По В.А. Солоухину*)
* Владимир Алексеевич Солоухин (1924–1997) — русский советский писатель и поэт, автор повести «Чёрные доски» о русской иконописи.