(1) Было это в конце августа.
(2) Случаются в эту пору дни, когда теплый, как парное молоко, воздух замирает, когда густая зелень лесов стоит — не шелохнется, млея на солнце, когда поля уже покорно лежат в золоте своей зрелости, а небо словно распахивается в необозримую высоту.
(3) И уже там, в невозможной высоте, медленно плывут гряды белых, дородных облаков.
(4) И слышен тогда и значителен каждый звук в этом мире, медлящем на краю лета.
(5) Таким вот днем шла я полями в деревню.
(6) Иду тихо, на солнышко щурюсь.
(7) И слышу — шорох какой-то по траве.
(8) Огляделась, смотрю — невдалеке Мураш на склоне луговины лежит.
(9) Да и не лежит он, а как-то странно себя ведет: то ляжет, руки за голову, то сядет, то снова в траву упал, вот опять сел. «Зарядку, что ли, делает?» — думаю.
(10) Тут он меня заметил.
(11) И тихо позвал:
(12) — Ты…
(13) Давай сюда, Насть, что покажу…
(14) Я подошла.
(15) Мураш лежал в высокой траве и смотрел прямо в небо.
(16) — Тут вот садись — он, не глядя, пошарил рукой, приминая траву.
(17) — Только тихо-тихо.
(18) Иначе не получится.
(19) Я осторожно присела рядом.
(20) Мураш тоже сел.
(21) Впереди, сквозь травины, видна была наша деревня, растянувшаяся на холме.
(22) Вот, смотри туда, — заговорил он шепотом, — видишь — целый мир там наш, жилища, огороды человеческие.
(23) И звуки у него свои, слушай…
(24) — Он замер, помолчал…
(25) — Вон, колодец дребезжит цепью, воду берут.
(26) Колькин Филипп лает, видно, чужие идут…
(27) Точно, чужие, во — куры расшумелись.
(28) А теперь…
(29) — Мураш лег в траву, перевернулся на живот — сюда гляди: муравья видишь?
(30) Воо-он лезет по стеблю, ему еще лезть и лезть, там-то наверху тля пасется, коровки их, муравьиные.
(31) А вот там, вишь, травинка, вон-вон она, гляди, укорачивается, и слышь, — шептал Мураш, — хруст слышишь?
(32) Это ее мышь подгрызает.
(33) Она уж третью травину так уминает, мышь-то.
(34) Такой вот другой совсем мир, — выдохнул он тихо.
(35) — А теперь — вон туда гляди-слушай.
(36) — Он перевернулся на спину и махнул рукой в небо.
(37) Мы лежали в траве и глядели как в круглое голубое окно, обрамленное зеленью стеблей и листьев.
(38) А там, высоко-высоко, чертили-кроили воздух ласточки и стрижи.
(39) Они гонялись друг за другом, пикировали, взмывали, щебетали то гневно, то победно.
(40) — Еще мир…
(41) — тихо вздохнул Мураш.
(42) И по его голосу слышно было, что он улыбается.
(43) — Вот прихожу сюда, гляжу, слушаю — и через это соединяюсь с ними, с мирами этими.
(44) Понимаешь?
(45) Смиряюся я тут.
(46) И потом — все это уже во мне живет, все вот это.
(47) — А там, когда плавал ты, там как жил?
(48) — спросила я.
(49) — Там тоже миры свои?
(50) Мураш помолчал.
(51) Он сорвал травинку, стал грызть ее, видно, вспоминая что-то.
(52) — Нее…
(53) Там не то.
(54) Смиряться у меня никак не получалось.
(55) Большая там красота, и, знаешь, такая, жесткая, уверенная в себе.
(56) Не пускала она меня.
(57) У нас, я, вон, прямо войти в березу могу.
(58) — Это как?
(59) — А вот шел-шел, да и вошел прямо в нее, в крону.
(60) И трогает она меня по щекам листьями, обнимает.
(61) Вот и смирение происходит.
(62) А в магнолию или пальму — войдешь ли?
(63) — Тихон рассмеялся.
(64) Оно и понятно, им так положено, жесткими быть.
(65) Солнце у них жгучее, жара, ливни еще.
(66) Там и трава — не такая.
(67) Нет, не для нашего сердца природа та, — он погладил рукой мягкую примятую траву.
(68) — Здесь — наша…
(69) Эх!
(70) Мураш легко сел, потом встал.
(71) — Ну, побегу я уже, Насть.
(72) Дело там…
(73) Он понимал, что сказал важное, может, сокровенное.
(74) И теперь и мне, и ему было немного неловко.
(75) Так вот, смешавшись, мы и распрощались тогда.