(1) КОТЛОВАН
В день тридцатилетия личной жизни Вощеву дали расчет с небольшого механического завода, где он добывал средства для своего существования.
(2) В увольнительном документе ему написали, что он устраняется с производства вследствие роста слабосильности в нем и задумчивости среди общего темпа труда.
(3) Вощев взял на квартире вещи в мешок и вышел наружу, чтобы на воздухе лучше понять свое будущее.
(4) Но воздух был пуст, неподвижные деревья бережно держали жару в листьях, и скучно лежала пыль на безлюдной дороге — в природе было такое положение.
(5) Вощев не знал, куда его влечет, и облокотился в конце города на низкую ограду одной усадьбы, в которой приучали бессемейных детей к труду и пользе.
(6) Дальше город прекращался — там была лишь пивная для отходников и низкооплачиваемых категорий, стоявшая, как учреждение, без всякого двора, а за пивной возвышался глиняный бугор, и старое дерево росло на нем одно среди светлой погоды.
(7) Вощев добрел до пивной и вошел туда на искренние человеческие голоса.
(8) Здесь были невыдержанные люди, предававшиеся забвению своего несчастья, и Вощеву стало глуше и легче среди них.
(9) Он присутствовал в пивной до вечера, пока не зашумел ветер меняющейся погоды; тогда Вощев подошел к открытому окну, чтобы заметить начало ночи, и увидел дерево на глинистом бугре — оно качалось от непогоды, и с тайным стыдом заворачивались его листья.
(10) Где-то, наверно в саду совторгслужащих, томился духовой оркестр; однообразная, несбывающаяся музыка уносилась ветром в природу через приовражную пустошь, потому что ему редко полагалась радость, но ничего не мог совершить равнозначного музыке и проводил свое вечернее время неподвижно.
(11) После ветра опять настала тишина, и ее покрыл еще более тихий мрак.
(12) Вощев сел у окна, чтобы наблюдать нежную тьму ночи, слушать разные грустные звуки и мучиться сердцем, окруженным жесткими каменистыми костями.
(13) — Эй, пищевой!
(14) — раздалось в уже смолкшем заведении.
(15) — Дай нам пару кружечек — в полость налить!
(16) Вощев давно обнаружил, что люди в пивную всегда приходили парами, как женихи и невесты, а иногда целыми дружными свадьбами.
(17) Пищевой служащий на этот раз пива не подал, и двое пришедших кровельщиков вытерли фартуками жаждущие рты.
(18) — Тебе, бюрократ, рабочий человек одним пальцем должен приказывать, а ты гордишься!
(19) Но пищевой берег свои силы от служебного износа для личной жизни и не вступал в разногласия.
(20) — Учреждение, граждане, закрыто.
(21) Займитесь чем-нибудь на своей квартире.
(22) Кровельщики взяли с блюдечка в рот по соленой сушке и вышли прочь.
(23) Вощев остался один в пивной.
(24) — Гражданин!
(25) Вы требовали только одну кружку, а сидите здесь бессрочно!
(26) Вы платили за напиток, а не за помещение!
(27) Вощев захватил свой мешок и отправился в ночь.
(28) Вопрошающее небо светило над Вощевым мучительной силой звезд, но в городе уже были потушены огни, и кто имел возможность, тот спал, наевшись ужином.
(29) Вощев спустился по крошкам земли в овраг и лег там животом вниз, чтобы уснуть и расстаться с собою.
(30) Но для сна нужен был покой ума, доверчивость его к жизни, прощение прожитого горя, а Вощев лежал в сухом напряжении сознательности и не знал — полезен ли он в мире или все без него благополучно обойдется?
(31) Из неизвестного места подул ветер, чтобы люди не задохнулись, и слабым голосом сомнения дала знать о своей службе пригородная собака.
(32) — Скучно собаке, она живет благодаря одному рождению, как и я. Тело Вощева побледнело от усталости, он почувствовал холод на веках и закрыл ими теплые глаза.
(33) Пивник уже освежал свое заведение, уже волновались кругом ветры и травы от солнца, когда Вощев с сожалением открыл налившиеся влажной силой глаза.
(34) Ему снова предстояло жить и питаться, поэтому он пошел в завком — защищать свой ненужный труд.
(35) — Администрация говорит, что ты стоял и думал среди производства, — сказали в завкоме.
(36) — О чем ты думал, товарищ Вощев?
(37) — О плане жизни.
(38) — Завод работает по готовому плану треста.
(39) А план личной жизни ты мог бы прорабатывать в клубе или в красном уголке.
(40) — Я думал о плане общей жизни.
(41) Своей жизни я не боюсь, она мне не загадка.
(42) — Ну и что ж ты бы мог сделать?
(43) — Я мог выдумать что-нибудь вроде счастья, а от душевного смысла улучшилась бы производительность.
(44) — Счастье произойдет от материализма, товарищ Вощев, а не от смысла.
(45) Мы тебя отстоять не можем, ты человек несознательный, а мы не желаем очутиться в хвосте масс.
(46) Вощев хотел попросить какой-нибудь самой слабой работы, чтобы хватило на пропитание: думать же он будет во внеурочное время; но для просьбы нужно иметь уважение к людям, а Вощев не видел от них чувства к себе.
(47) — Вы боитесь быть в хвосте: он — конечность, и сели на шею!
(48) — Тебе, Вощев, государство дало лишний час на твою задумчивость — работал восемь, теперь семь, ты бы и жил — молчал!
(49) Если все мы сразу задумаемся, то кто действовать будет?
(50) — Без думы люди действуют бессмысленно!
(51) — произнес Вощев в размышлении.
(52) Он ушел из завкома без помощи.
(53) Его пеший путь лежал среди лета, по сторонам строили дома и техническое благоустройство — в тех домах будут безмолвно существовать доныне бесприютные массы.
(54) Тело Вощева было равнодушно к удобству, он мог жить не изнемогая в открытом месте и томился своим несчастьем во время сытости, в дни покоя на прошлой квартире.
(55) Ему еще раз пришлось миновать пригородную пивную, еще раз он посмотрел на место своего ночлега — там осталось что-то общее с его жизнью, и Вощев очутился в пространстве, где был перед ним лишь горизонт и ощущение ветра в склонившееся лицо.
(56) Через версту стоял дом шоссейного надзирателя.
(57) Привыкнув к пустоте, надзиратель громко ссорился с женой, а женщина сидела у открытого окна с ребенком на коленях и отвечала мужу возгласами брани; сам же ребенок молча щипал оборку своей рубашки, понимая, но ничего не говоря.
(58) Это терпение ребенка ободрило Вощева, он увидел, что мать и отец не чувствуют смысла жизни и раздражены, а ребенок живет без упрека, вырастая себе на мученье.
(59) Здесь Вощев решил напрячь свою душу, не жалеть тела на работу ума, с тем чтобы вскоре вернуться к дому дорожного надзирателя и рассказать осмысленному ребенку тайну жизни, все время забываемую его родителями. «Их тело сейчас блуждает автоматически, — наблюдал родителей Вощев, — сущности они не чувствуют».
(60) — Отчего вы не чувствуете сущности?
(61) — спросил Вощев, обратясь в окно.
(62) — У вас ребенок живет, а вы ругаетесь, он же весь свет родился окончить.
(63) Муж и жена со страхом совести, скрытой за злобностью лиц, глядели на свидетеля.
(64) — Если вам нечем спокойно существовать, вы бы почитали своего ребенка — вам лучше будет.
(65) — А тебе чего тут надо?
(66) — со злостной тонкостью в голосе спросил надзиратель дороги.
(67) — Ты идешь и иди, для таких и дорогу замостили...
(68) Вощев стоял среди пути не решаясь.
(69) Семья ждала, пока он уйдет, и держала свое зло в запасе.
(70) — Я бы ушел, но мне некуда.
(71) Далеко здесь до другого какого-нибудь города?
(72) — Близко, — ответил надзиратель, — если не будешь стоять, то дорога доведет.
(73) — А вы чтите своего ребенка, — сказал Вощев, — когда вы умрете, то он будет.
(74) Сказав эти слова, Вощев отошел от дома надзирателя на версту и там сел на край канавы; но вскоре он почувствовал сомнение в своей жизни и слабость тела без истины, он не мог дальше трудиться и ступать по дороге, не зная точного устройства всего мира и того, куда надо стремиться.
(75) Вощев, истомившись размышлением, лег в пыльные, проезжие травы; было жарко, дул дневной ветер, и где-то кричали петухи на деревне — все предавалось безответному существованию, один Вощев отделился и молчал.
(76) Умерший, палый лист лежал рядом с головою Вощева, его принес ветер с дальнего дерева, и теперь этому листу предстояло смирение в земле.
(77) Вощев подобрал отсохший лист и спрятал его в тайное отделение мешка, где он сберегал всякие предметы несчастья и безвестности. «Ты не имел смысла жизни, — со скупостью сочувствия полагал Вощев, — лежи здесь, я узнаю, за что ты жил и погиб.
(78) Раз ты никому не нужен и валяешься среди всего мира, то я тебя буду хранить и помнить».
(79) — Все живет и терпит на свете, ничего не сознавая, — сказал Вощев близ дороги и встал, чтоб идти, окруженный всеобщим терпеливым существованием.
(80) — Как будто кто-то один или несколько немногих извлекли из нас убежденное чувство и взяли его себе.
(81) Он шел по дороге до изнеможения; изнемогал же Вощев скоро, как только его душа вспоминала, что истину она перестала знать.
(82) Но уже был виден город вдалеке; дымились его кооперативные пекарни, и вечернее солнце освещало пыль над домами от движения населения.
(83) Тот город начинался кузницей, и в ней во время прохода Вощева чинили автомобиль от бездорожной езды.
(84) Жирный калека стоял подле коновязи и обращался к кузнецу: — Миш, насыпь табачку: опять замок ночью сорву!
(85) Кузнец не отвечал из-под автомобиля.
(86) Тогда увечный толкнул его костылем в зад.
(87) — Миш, лучше брось работать — насыпь: убытков наделаю!
(88) Вощев приостановился около калеки, потому что по улице двинулся из глубины города строй детей-пионеров с уставшей музыкой впереди.
(89) — Я ж вчера тебе целый рубль дал, — сказал кузнец.
(90) — Дай мне покой хоть на неделю!
(91) А то я терплю-терплю и костыли твои пожгу!
(92) — Жги!
(93) — согласился инвалид.
(94) — Меня ребята на тележке доставят — крышу с кузни сорву!
(95) Кузнец отвлекся видом детей и, добрея, насыпал увечному табаку в кисет:
(96) — Грабь, саранча!
(97) Вощев обратил внимание, что у калеки не было ног — одной совсем, а вместо другой находилась деревянная приставка; держался изувеченный опорой костылей и подсобным напряжением деревянного отростка правой отсеченной ноги.
(98) Зубов у инвалида не было никаких, он их сработал начисто на пищу, зато наел громадное лицо и тучный остаток туловища; его коричневые, скупо отверзтые глаза наблюдали посторонний для них мир с жадностью обездоленности, с тоской скопившейся страсти, а во рту его терлись десны, произнося неслышные мысли безногого.
(99) Оркестр пионеров, отдалившись, заиграл музыку молодого похода.
(100) Мимо кузницы, с сознанием важности своего будущего, ступали точным маршем босые девочки; их слабые, мужающие тела были одеты в матроски, на задумчивых, внимательных головах вольно возлежали красные береты, и их ноги были покрыты пухом юности.
(101) Каждая девочка, двигаясь в меру общего строя, улыбалась от чувства своего значения, от сознания серьезности жизни, необходимой для непрерывности строя и силы похода.
(102) Любая из этих пионерок родилась в то время, когда в полях лежали мертвые лошади социальной войны, и не все пионеры имели кожу в час своего происхождения, потому что их матери питались лишь запасами собственного тела; поэтому на лице каждой пионерки осталась трудность немощи ранней жизни, скудость тела и красоты выражения.
(103) Но счастье детской дружбы, осуществление будущего мира в игре юности и достоинстве своей строгой свободы обозначили на детских лицах важную радость, заменившую им красоту и домашнюю упитанность.
(104) Вощев стоял с робостью перед глазами шествия этих неизвестных ему, взволнованных детей; он стыдился, что пионеры, наверное, знают и чувствуют больше его, потому что дети — это время, созревающее в свежем теле, а он, Вощев, устраняется спешащей, действующей молодостью в тишину безвестности, как тщетная попытка жизни добиться своей цели.
(105) И Вощев почувствовал стыд и энергию — он захотел немедленно открыть всеобщий, долгий смысл жизни, чтобы жить впереди детей, быстрее их смуглых ног, наполненных твердой нежностью.
(106) Одна пионерка выбежала из рядов в прилегающую к кузнице ржаную ниву и там сорвала растение.
(107) Во время своего действия маленькая женщина нагнулась, обнажив родинку на опухающем теле, и с легкостью неощутимой силы исчезла мимо, оставляя сожаление в двух зрителях — Вощеве и калеке.
(108) Вощев поглядел на инвалида; у того надулось лицо безвыходной кровью, он простонал звук и пошевелил рукою в глубине кармана.
(109) Вощев наблюдал настроение могучего увечного, но был рад, что уроду империализма никогда не достанутся социалистические дети.
(110) Однако калека смотрел до конца пионерское шествие, и Вощев побоялся за целость и непорочность маленьких людей.
(111) — Ты бы глядел глазами куда-нибудь прочь, — сказал он инвалиду.
(112) — Ты бы лучше закурил!
(113) — Марш в сторону, указчик!
(114) — произнес безногий.
(115) Вощев не двигался.
(116) — Кому говорю?
(117) — напомнил калека.
(118) — Получить от меня захотел?!
(119) — Нет, — ответил Вощев.
(120) — Я испугался, что ты на ту девочку свое слово скажешь или подействуешь как-нибудь.
(121) Инвалид в привычном мучении наклонил свою большую голову к земле.
(122) — Чего ж я скажу ребенку, стервец.
(123) Я гляжу на детей для памяти, потому что помру скоро.
(124) — Это, наверно, на капиталистическом сражении тебя повредили, — тихо проговорил Вощев.
(125) — Хотя калеки тоже стариками бывают, я их видел.
(126) Увечный человек обратил свои глаза на Вощева, в которых сейчас было зверство превосходящего ума; увечный вначале даже помолчал от обозления на прохожего, а потом сказал с медленностью ожесточения: — Старики такие бывают, а вот калечных таких, как ты, — нету.
(127) — Я на войне настоящей не был, — сказал Вощев.
(128) — Тогда б и я вернулся оттуда не полностью весь.
(129) — Вижу, что ты не был: откуда же ты дурак!
(130) Когда мужик войны не видел, то он вроде нерожавшей бабы — идиотом живет.
(131) Тебя ж сквозь скорлупу всего заметно!
(132) — Эх!..
(133) — жалобно произнес кузнец.
(134) — Гляжу на детей, а самому так и хочется крикнуть: «Да здравствует Первое мая!» Музыка пионеров отдохнула и заиграла вдали марш движения.
(135) Вощев продолжал томиться и пошел в этот город жить.
(136) До самого вечера молча ходил Вощев по городу, словно в ожидании, когда мир станет общеизвестен.
(137) Однако ему по-прежнему было неясно на свете, и он ощущал в темноте своего тела тихое место, где ничего не было, но ничто ничему не препятствовало начаться.
(138) Как заочно живущий, Вощев гулял мимо людей, чувствуя нарастающую силу горюющего ума и все более уединяясь в тесноте своей печали.
(139) Только теперь он увидел середину города и строящиеся устройства его.
(140) Вечернее электричество уже было зажжено на построечных лесах, но полевой свет тишины и вянущий запах сна приблизились сюда из общего пространства и стояли нетронутыми в воздухе.
(141) Отдельно от природы в светлом месте электричества с желанием трудились люди, возводя кирпичные огорожи, шагая с ношей груза в тесовом бреду лесов.
(142) Вощев долго наблюдал строительство неизвестной ему башни; он видел, что рабочие шевелились равномерно, без резкой силы, но что-то уже прибыло в постройке для ее завершения.
(143) — Не убывают ли люди в чувстве своей жизни, когда прибывают постройки?
(144) — не решался верить Вощев.
(145) — Дом человек построит, а сам расстроится.
(146) Кто жить тогда будет?
(147) — сомневался Вощев на ходу.
(148) Он отошел из середины города на конец его.
(149) Пока он двигался туда, наступила безлюдная ночь; лишь вода и ветер населяли вдали этот мрак и природу, и одни птицы сумели воспеть грусть этого великого вещества, потому что они летали сверху и им было легче.
(150) Вощев забрел в пустырь и обнаружил теплую яму для ночлега; снизившись в эту земную впадину, он положил под голову мешок, куда собирал для памяти и отмщения всякую безвестность, опечалился и с тем уснул.
(151) Но какой-то человек вошел на пустырь с косой в руках и начал сечь травяные рощи, росшие здесь испокон века.
(152) К полуночи косарь дошел до Вощева и определил ему встать и уйти с площади.
(153) — Чего тебе!
(154) — неохотно говорил Вощев.
(155) — Какая тут площадь, это лишнее место.
(156) — А теперь будет площадь, теперь здесь положено быть каменному делу.
(157) Ты утром приходи поглядеть на это место, а то оно скоро скроется навеки под устройством.
(158) — А где же мне быть?
(159) — Ты смело можешь в бараке доспать.
(160) Ступай туда и спи до утра, а утром ты выяснишься.
(161) Вощев пошел по рассказу косаря и вскоре заметил дощатый сарай на бывшем огороде.
(162) Внутри сарая спали на спине семнадцать или двадцать человек, и припотушенная лампа освещала бессознательные человеческие лица.
(163) Все спящие были худы, как умершие, тесное место меж кожей и костями у каждого было занято жилами, и по толщине жил было видно, как много крови они должны пропускать во время напряжения труда.
(164) Ситец рубах с точностью передавал медленную освежающую работу сердца — оно билось вблизи, во тьме опустошенного тела каждого уснувшего.
(165) Вощев всмотрелся в лицо ближнего спящего — не выражает ли оно безответного счастья удовлетворенного человека.
(166) Но спящий лежал замертво, глубоко и печально скрылись его глаза, и охладевшие ноги беспомощно вытянулись в старых рабочих штанах.
(167) Кроме дыханья, в бараке не было звука, никто не видел снов и не разговаривал с воспоминаниями, — каждый существовал без всякого излишка жизни, и во время сна оставалось живым только сердце, берегущее человека.
(168) Вощев почувствовал холод усталости и лег для тепла среди двух тел спящих мастеровых.
(169) Он уснул, незнакомый этим людям, закрывшим свои глаза, и довольный, что около них ночует, — и так спал, не чувствуя истины, до светлого утра.