(1) Бывают минуты в жизни людей, когда их тянет поговорить.
(2) Так было, видимо, и с моим собеседником.
(3) Лавируя в потоке машин, мчащихся по
Садовому кольцу, он рассказывал о годах войны, о том, как его ранило под
Минском, о фронтовых товарищах…
(4) Это были, в общем, обычные истории военного водителя.
(5) И вдруг я насторожилась.
(6) И все, что мой собеседник сейчас рассказывал, стало впитываться в память.
(7) Вот его рассказ.
(8) В конце войны, когда Советская Армия уже была на подступах к
Берлину, мой собеседник, Иван Антонович Соколов, за рулем военной грузовой машины ехал по шоссе.
(9) Вдоль дороги, по обочине, тянулся поток беженцев.
(10) Затормозив, Соколов увидел у крыла своей машины немку, которая держала за руку мальчика лет шести.
(11) Это была еще молодая женщина, но, видимо, измученная дорогой, бессонными ночами, страхом, недоеданием: лицо у нее было бледное, глаза глубоко запали, одежда казалась грязной и измятой.
(12) Таким же худым и измученным выглядел мальчик.
(13) В ту пору сынишке Соколова, живущему с матерью в Москве, было столько же лет, сколько этому немецкому мальчугану.
(14) Соколов долго молча смотрел на мальчика: многое прошло в эту минуту перед его глазами.
(15) Женщина, оцепенев, со страхом глядела на сидящего в машине русского солдата.
(16) Неожиданно русский солдат высунулся из машины, схватил мальчика и посадил рядом с собой.
(17) Немка помертвела от ужаса.
(18) Когда она увидела, что Соколов, порывшись в вещевом мешке, вынул большой нож, лицо ее исказилось, она заметалась, прижала обе руки ко рту, сдерживая крик.
(19) Но советский солдат вслед за ножом вынул из мешка большой кусок сала и буханку хлеба.
(20) Отрезав толстый ломоть сала, он положил его на хлеб и дал ребенку.
(21) Мальчуган тотчас же вцепился в сало, как мышонок.
(22) — И тут я ей сказал…
(23) – задумчиво проговорил мой собеседник.
(24) – Чего пугаешься?
(25) Раньше надо было пугаться, когда твой муж воевать с нами пошел, совесть свою Гитлеру продал!
(26) А сейчас бояться нечего: советский солдат ребенка не обидит.
(27) Немецкого языка я не знаю, – продолжал он.
(28) – Да и она по-русски ни бум-бум.
(29) Но понять меня – поняла.
(30) Вот только не знаю – запомнила ли…
(31) А запомнить ей надо было, навсегда запомнить.
(32) – Он почесал подбородок.
(33) – Отдал я ей мальчишку, отъехал от перекрестка, вижу: стоит мальчуган, мое сало жует, второй ломоть сала в другой руке держит.
(34) А мать на него смотрит.
(35) Смотрит и плачет.
…В это время мы подъехали к редакции.
(36) Соколов остановил машину.
(37) Но я не выходила.
(38) Раздумывала над историей, которую он рассказал.
(39) Он молчал и только курил.
(40) Молчала и я. Молчала и думала о его поступке.
(41) Нет, это не была сладенькая доброта «всепрощения».
(42) Солдат, прошедший дороги войны, видевший своими глазами раны, нанесенные
Родине врагом, проливший свою кровь, потерявший на войне многих товарищей, – помнил все, он ничего не простил.
(43) Но он думал не о мести за прошлое, а о мирной жизни в будущем.
(44) Это была подлинная гуманность, истинное великодушие мужественного, сильного, чистого человека.