(1)Бывают минуты в жизни людей, когда их тянет поговорить. (2)Так было, видимо, и с моим собеседником. (3)Лавируя в потоке машин, мчащихся по Садовому кольцу, он рассказывал о годах войны, о том, как его ранило под Минском, о фронтовых товарищах… (4)Это были, в общем, обычные истории военного водителя.
(5)И вдруг я насторожилась. (6)И всё, что мой собеседник сейчас рассказывал, стало впитываться в память. (7)Вот его рассказ.
(8)В конце войны, когда Советская Армия уже была на подступах к Берлину, мой собеседник, Иван Антонович Соколов, за рулем военной грузовой машины ехал по шоссе. (9)Вдоль дороги, по обочине, тянулся поток беженцев. (10)Затормозив, Соколов увидел у крыла своей машины немку, которая держала за руку мальчика лет шести. (11)Это была ещё молодая женщина, но, видимо, измученная дорогой, бессонными ночами, страхом, недоеданием: лицо у нее было бледное, глаза глубоко запали, одежда казалась грязной и измятой. (12)Таким же худым и измученным выглядел мальчик.
(13)В ту пору сынишке Соколова, живущему с матерью в Москве, было столько же лет, сколько этому немецкому мальчугану. (14)Соколов долго молча смотрел на мальчика: многое прошло в эту минуту перед его глазами.
(15)Женщина, оцепенев, со страхом глядела на сидящего в машине русского солдата. (16)Неожиданно русский солдат высунулся из машины, схватил мальчика и посадил рядом с собой. (17)Немка помертвела от ужаса. (18)Когда она увидела, что Соколов, порывшись в вещевом мешке, вынул большой нож, лицо её исказилось, она заметалась, прижала обе руки ко рту, сдерживая крик. (19)Но советский солдат вслед за ножом вынул из мешка большой кусок сала и буханку хлеба. (20)Отрезав толстый ломоть сала, он положил его на хлеб и дал ребёнку. (21)Мальчуган тотчас же вцепился в сало, как мышонок.
(22)— И тут я ей сказал… – задумчиво проговорил мой собеседник. (23)– Чего пугаешься? (24)Раньше надо было пугаться, когда твой муж воевать с нами пошёл, совесть свою Гитлеру продал! (25)А сейчас бояться нечего: советский солдат ребёнка не обидит. (26)Немецкого языка я не знаю, – продолжал он. (27)— Да и она по-русски ни бум-бум. (28)Но понять меня – поняла. (29)Вот только не знаю – запомнила ли…
(30)А запомнить ей надо было, навсегда запомнить. (31)— Он почесал подбородок. (32)— Отдал я ей мальчишку, отъехал от перекрестка, вижу: стоит мальчуган, моё сало жует, второй ломоть сала в другой руке держит. (33)А мать на него смотрит. (34)Смотрит и плачет.
(35)…В это время мы подъехали к редакции. (36)Соколов остановил машину.
(37)Но я не выходила. (38)Раздумывала над историей, которую он рассказал. (39)Он молчал и только курил. (40)Молчала и я. Молчала и думала о его поступке.
(41)Нет, это не была сладенькая доброта «всепрощения». (42)Солдат, прошедший дороги войны, видевший своими глазами раны, нанесенные Родине врагом, проливший свою кровь, потерявший на войне многих товарищей, – помнил всё, он ничего не простил. (43)Но он думал не о мести за прошлое, а о мирной жизни в будущем. (44)Это была подлинная гуманность, истинное великодушие мужественного, сильного, чистого человека.
(По Т. Тэсс)