(1)Пятый день несло непроглядной вьюгой. (2)В белом от снега и холодном хуторском доме стоял бледный сумрак и было большое горе: был тяжело болен ребенок. (3)И в жару, в бреду он часто плакал и все просил дать ему какие-то красные лапти. (4)И мать, не отходившая от постели, где он лежал, тоже плакала горькими слезами, — от страха и от своей беспомощности. (5)Что сделать, чем помочь? (6)Муж в отъезде, лошади плохие, а до больницы, до доктора тридцать верст, да и не поедет никакой доктор в такую страсть...
(7)Стукнуло в прихожей, — Нефёд принес соломы на топку, свалил её на пол, отдуваясь, утираясь, дыша холодом и вьюжной свежестью, приотворил дверь, заглянул:
(8)— Ну что, барыня, как? (9)Не полегчало?
(10)— Куда там, Нефёдушка! (11)Верно, и не выживет! (12)Все какие-то красные лапти просит...
(13)— Лапти? (14)Что за лапти такие?
(15)— А господь его знает. (16)Бредит, весь огнем горит...
(17)Мотнул шапкой, задумался. (18)Шапка, борода, старый полушубок, разбитые валенки — всё в снегу, всё обмерзло... (19)И вдруг твёрдо:
(20)— Значит, надо добывать. (21)Значит, душа желает. (22)Надо добывать.
(23)— Как добывать?
(24)— В Новоселки идти. (25)В лавку. (26)Покрасить фуксином нехитрое дело.
(27)— Бог с тобой, до Новоселок шесть верст! (28)Где ж в такой ужас дойти!
(29)Ещё подумал.
(30)— Нет, пойду. (31)Ничего, пойду. (32)Доехать не доедешь, а пешком, может, ничего.
(33)Она будет мне в зад, пыль-то...
(34)И, притворив дверь, ушел. (35)А на кухне, ни слова не говоря, натянул зипун поверх полушубка, туго подпоясался старой подпояской, взял в руки кнут и вышел вон, пошел, утопая по сугробам, через двор, выбрался за ворота и потонул в белом, куда-то бешено несущемся степном море.
(36)Пообедали, стало смеркаться, смерклось — Нефёда не было. (37)Решили, что, значит, ночевать остался, если бог донес. (38)Обыденкой в такую погоду не вернешься. (39)Надо ждать завтра не раньше обеда. (40)Но оттого, что его все-таки не было, ночь была еще страшнее. (41)Весь дом гудел, ужасала одна мысль, что теперь там, в поле, в бездне снежного урагана и мрака. (42)Сальная свеча пылала дрожащим хмурым пламенем. (43)Мать поставила её на пол, за отвал кровати. (44)Ребёнок лежал в тени, но стена казалась ему огненной и вся бежала причудливыми, несказанно великолепными и грозными видениями. (45)А порой он как будто приходил в себя и тотчас же начинал горько и жалобно плакать, умоляя (и как будто вполне разумно) дать ему красные лапти:
(46)— Мамочка, дай! (47)Мамочка, дорогая, ну что тебе стоит!
(48)И мать кидалась на колени и била себя в грудь:
(49)— Господи, помоги! (50)Господи, защити!
(51)А когда наконец рассвело, послышалось под окнами сквозь гул и грохот вьюги уже совсем явственно, совсем не так, как всю ночь мерещилось, что кто-то подъехал, что раздаются чьи-то глухие голоса, а затем торопливый, зловещий стук в окно.
(52)Это были новосельские мужики, привезшие мертвое тело, — белого, мерзлого, всего забитого снегом, навзничь лежавшего в розвальнях Нефёда. (53)Мужики ехали из города, сами всю ночь плутали, а на рассвете свалились в какие-то луга, потонули вместе с лошадью в страшный снег и совсем было отчаялись, решили пропадать, как вдруг увидали торчащие из снега чьи-то ноги в валенках. (54)Кинулись разгребать снег, подняли тело — оказывается, знакомый человек...
(55)Тем только и спаслись — поняли, что, значит, эти луга хуторские, протасовские, и что на горе, в двух шагах жилье...
(56)За пазухой Нефёда лежали новенькие ребячьи лапти и пузырек с фуксином.
(По И. А. Бунину)