(1) Первая послевоенная весна была на Верхнем Дону на редкость дружная и напористая.
(2) В конце марта из Приазовья подули теплые ветры, и уже через двое суток начисто оголились пески левобережья Дона, в степи вспухли набитые снегом лога и балки, взломав лед, бешено взыграли степные речки, и дороги стали почти совсем непроездны.
(3) Был полдень.
(4) Солнце светило горячо, как в мае.
(5) Я надеялся, что папиросы скоро высохнут.
(6) Солнце светило так горячо, что я уже пожалел о том, что надел в дорогу солдатские ватные штаны и стеганку.
(7) Это был первый после зимы по-настоящему теплый день.
(8) Хорошо было сидеть на плетне вот так, одному, целиком покорясь тишине и одиночеству, и, сняв с головы старую солдатскую ушанку, сушить на ветерке мокрые после тяжелой гребли волосы, бездумно следить за проплывающими в блеклой синеве белыми грудастыми облаками.
(9) Вскоре я увидел, как из-за крайних дворов хутора вышел на дорогу мужчина.
(10) Он вел за руку маленького мальчика, судя по росту – лет пяти-шести, не больше.
(11) Они устало брели по направлению к переправе, но, поравнявшись с машиной, повернули ко мне.
(12) Высокий, сутуловатый мужчина, подойдя вплотную, сказал приглушенным баском:
– Здорово, браток!
(13) – Здравствуй.
(14) – Я пожал протянутую мне большую, черствую руку.
(15) Мы закурили крепчайшего самосада и долго молчали.
(16) Я хотел было спросить, куда он идет с ребенком, какая нужда его гонит в такую распутицу, но он опередил меня вопросом:
– Ты что же, всю войну за баранкой?
(17) – Почти всю.
(18) – На фронте?
(19) – Да.
(20) – Ну, и мне там пришлось, браток, хлебнуть горюшка по ноздри и выше.
...
(21) Попал я в плен под Лозовеньками в мае сорок второго года.
(22) Ох, браток, нелегкое это дело понять, что ты не по своей воле в плену.
(23) Кто этого на своей шкуре не испытал, тому не сразу в душу въедешь, чтобы до него по-человечески дошло, что означает эта штука.
(24) Ночевать загнали нас в церковь с разбитым куполом.
(25) На каменном полу – ни клочка соломы, а все мы без шинелей, в одних гимнастерках и штанах, так что постелить и разу нечего.
(26) Кое на ком даже и гимнастерок не было, одни бязевые исподние рубашки.
(27) В большинстве это были младшие командиры.
(28) Гимнастерки они посымали, чтобы их от рядовых нельзя было отличить.
(29) И еще артиллерийская прислуга была без гимнастерок.
(30) Как работали возле орудий растелешенные, так и в плен попали.
(31) Ночью полил такой сильный дождь, что все мы промокли насквозь.
(32) Тут купол снесло тяжелым снарядом или бомбой с самолета, а тут крыша вся начисто побитая осколками, сухого места даже в алтаре не найдешь.
(33) Так всю ночь и прослонялись мы в этой церкви, как овцы в темном котухе.
(34) Среди ночи слышу, кто-то трогает меня за руку, спрашивает: "Товарищ, ты не ранен?" Отвечаю ему: "А тебе что надо, браток?" Он и говорит: "Я – военврач, может быть, могу тебе чем-нибудь помочь?" Я пожаловался ему, что у меня левое плечо скрипит и пухнет и ужасно как болит.
(35) Он твердо так говорит: "Сымай гимнастерку и нижнюю рубашку".
(36) Я снял все это с себя, он и начал руку в плече прощупывать своими тонкими пальцами, да так, что я света не взвидел.
(37) Скриплю зубами и говорю ему: "Ты, видно, ветеринар, а не людской доктор.
(38) Что же ты по больному месту давишь так, бессердечный ты человек?" А он все щупает и злобно так отвечает: "Твое дело помалкивать!
(39) Тоже мне, разговорчики затеял.
(40) Держись, сейчас еще больнее будет".
(41) Да с тем как дернет мою руку, аж красные искры у меня из глаз посыпались.
(42) Опомнился я и спрашиваю: "Ты что же делаешь, фашист несчастный?
(43) У меня рука вдребезги разбитая, а ты ее так рванул".
(44) Слышу, он засмеялся потихоньку и говорит: "Думал, что ты меня ударишь с правой, но ты, оказывается, смирный парень.
(45) А рука у тебя не разбита, а выбита была, вот я ее на место и поставил.
(46) Ну, как теперь, полегче тебе?" И в самом деле, чувствую по себе, что боль куда-то уходит.
(47) Поблагодарил я его душевно, и он дальше пошел в темноте, потихоньку спрашивает: "Раненые есть?" Вот что значит настоящий доктор!
(48) Он и в плену и в потемках свое великое дело делал.
По Шолохову М.