Война всегда несет разрушительную силу — заставляет людей становится жестокими и творить злодеяния. Но может ли врач, предназначение которого спасать жизни, убивать? Именно над этим вопросом заставляет читателя задуматься Б. Л. Пастернак — автор романа «Доктор Живаго», отрывок из которого предложен мне для анализа.
В центре внимания автора эпизод, произошедший в годы Гражданской войны 1917-1922, когда непримиримыми врагами стали «белыми» и «красными». 
Однако автор показывает, что Живаго всё-таки находит выход из столь сложного положения, в котором он оказался. Доктор начинает стрелять по обгорелому дереву, потому что жалость и сострадание не позволяют ему «целиться в молодых людей, которыми он любовался и которым сочувствовал». Так Живаго удается не нарушить долг врача и при этом проявить себя на поле боя. Сразу после пальбы Живаго начал заниматься ранеными. Пастернак не случайно уделяет внимание тому, что миссия врача — спасать людей, а не убивать.
Оба приведенных примера, дополняя друг друга, позволяют увидеть, что Живаго, как настоящий врач, смог сохранить верность профессиональной этике.
Позиция автора данного отрывка предельно понятна: врач не должен принимать участие в военных действиях, какой сложной не была бы ситуация. Я полностью согласна с этой точкой зрения. Действительно, долг врача — спасать жизни людей, а на войне — раненых независимо от того, на чьей стороне они воюют. К сожалению, не всем представителям этой гуманной профессии удается сохранить верность этому принципу. Подчас идеология в годы войны берет вверх над чувством долга. Мне вспоминается Йозеф Менгеле — врач-нацист времен Великой Отечественной войны, который в свое время нарушил все установки и правила, установленный для медицинских работников. Этот человек поступал крайне негуманно, его жестокость не знала границ: он считал себя вправе проводить опыты над заключенными. Менгеле не смог остаться верным своему долгу врача и нарушил все международные конвенции. Его имя вошло в историю, как пример бесчеловечности и нарушения всех моральных и профессиональных принципов.
Таким образом, подводя итог всему вышесказанному, можно сделать вывод о том, что быть врачом во время войны — невероятно сложно: нужно помогать всем раненым солдатам, не оказавшись предателем среди «своих».
(4)Белые шли, наступая. (5)Доктор хорошо их видел, каждого в лицо. (6)Это были мальчики и юноши из невоенных слоёв столичного общества и люди более пожилые, мобилизованные из запаса. (7)Но тон задавали первые, молодёжь, студенты-первокурсники и гимназисты-восьмиклассники, недавно записавшиеся в добровольцы. (8) Их выразительные, привлекательные физиономии казались близкими, своими. (9) Служение долгу, как они его понимали, одушевляло их восторженным молодечеством, ненужным, вызывающим. (10)Они шли рассыпным редким строем, выпрямившись во весь рост, превосходя выправкой кадровых гвардейцев, и, бравируя опасностью, не прибегали к перебежке и залеганию на поле, хотя на поляне были неровности, бугорки и кочки, за которыми можно было укрыться. (11)Пули партизан почти поголовно выкашивали их.
(12)Доктор лежал без оружия в траве и наблюдал за ходом боя. (13)Всё его сочувствие было на стороне героически гибнувших белогвардейских детей. (14)Он от души желал им удачи. (15)Это были отпрыски семейств, вероятно, близких ему по духу, его воспитания, его нравственного склада, его понятий.
(16) Однако созерцать и пребывать в бездействии среди кипевшей кругом борьбы не на жизнь, а на смерть было немыслимо и выше человеческих сил. (17)Шёл бой. (18) Надо было отстреливаться.
(19) И когда телефонист рядом с ним в цепи забился в судорогах и потом замер, Юрий Андреевич ползком подтянулся к нему, взял его винтовку и, вернувшись на прежнее место, стал разряжать её выстрел за выстрелом.
(20) Жалость не позволяла ему целиться в молодых людей, которыми он любовался и которым сочувствовал. (21)И, выбирая минуты, когда между ним и его мишенью не становился никто из нападающих, он стал стрелять в цель по обгорелому дереву.
(22) Наконец белое командование, убедившись в бесполезности попытки, отдало приказ отступить.
(23) Фельдшер привёл на опушку двух санитаров с носилками. (24)Доктор велел им заняться ранеными, а сам подошёл к лежавшему без движения телефонисту. (25)Он смутно надеялся, что тот, может быть, ещё дышит и его можно будет вернуть к жизни. (26)Юрий Андреевич расстегнул на груди у него рубашку и стал слушать его сердце. (27)Оно не работало.
(28) На шее у убитого висела ладанка на шнурке. (29)Юрий Андреевич снял её. (30) В ней оказалась зашитая в тряпицу, истлевшая и стёршаяся по краям сгибов бумажка. (31)Она содержала извлечения из девяностого псалма с теми изменениями и отклонениями, которые вносит народ в молитвы, постепенно удаляющиеся от подлинника. (32)Отрывки церковнославянского текста были переписаны в грамотке по-русски.
(33)В псалме говорится: «Живый в помощи Вышнего». (34)В грамотке это стало заглавием заговора: «Живые помощи». (35)Стих псалма: «Не убоишися... от стрелы летящия во дни» — превратился в слова ободрения: «Не бойся стрелы летящей войны». (36)«С ним есмь в скорби, изму его...» стало в грамотке «Скоро в зиму его».
(37)Текст псалма считался чудодейственным, оберегающим от пуль. (38)От телефониста Юрий Андреевич перешёл на поляну к телу убитого молодого белогвардейца. (39)На красивом лице юноши были написаны черты невинности и всё простившего страдания. (40)«Зачем?» — подумал доктор.
(41) Он расстегнул шинель убитого и широко раскинул её полы. (42) Сквозь пройму рубашки вывалились вон и свесились на цепочке наружу крестик, медальон и ещё какой-то плоский золотой футлярчик. (43)Футлярчик был полураскрыт. (44)Из него вывалилась сложенная бумажка. (45)Доктор развернул её и глазам своим не поверил. (46)Это был тот же девяностый псалом, но в печатном виде и во всей своей славянской подлинности.