Человеческая природа устроена парадоксально: мы жаждем определённости, но живём предчувствиями, ищем точных формул, но больше всего доверяем тому, что не поддаётся расчёту. Искусство — самое честное зеркало этого парадокса. Оно не отвечает на вопросы, а задаёт их, не объясняет мир, а заставляет нас всматриваться в него. И потому всякий раз, когда мы сталкиваемся с настоящим произведением, мы оказываемся перед загадкой: почему одни слова звенят, а другие остаются глухими, почему один образ остаётся с нами на всю жизнь, а другой исчезает, не оставив следа?
Вот почему так непросто ответить на вопрос, в чём заключается тайна подлинного искусства и как оно обретает власть над человеческой душой. Именно эту проблему поднимает Владимир Солоухин в предложенном для анализа тексте.
Автор убеждён: подлинное творчество не подчиняется холодному рассудочному рецепту. Оно рождается из живого настроения, из неясного предчувствия, из той дали, которая «манит неожиданными открытиями». А сила воздействия искусства — в способности пробудить сопереживание, заставить человека узнать себя в другом. Голос откровения существует в мире постоянно, но художник должен суметь расслышать его сквозь повседневную суету.
Чтобы обосновать свою позицию, писатель обращается к разговору с поэтом. Тот признаётся: «Были бы последние две строки, а уж стихотворение-то к ним подогнать можно». Солоухин называет это «рецептом написания холодных, умозрительных стихотворений». Сам он придерживается иного взгляда: «Лучшие стихи получаются в те моменты, когда есть настроение, а даль стихотворения неясна: она манит неожиданными открытиями, а если и различается, то совершенно смутно (сквозь магический кристалл)». Этот пример свидетельствует о том, что рассудочная схема, заранее известный финал убивают в произведении живое дыхание. Настоящее искусство начинается там, где есть тайна, а не готовый ответ.
Кроме того, Солоухин размышляет о том, почему герои «Мёртвых душ» кажутся нам живыми. Он напоминает: «Хотя ни во времена Гоголя, ни позже, я думаю, нельзя было встретить в чистом виде ни Собакевича, ни Ноздрёва, ни Плюшкина». Но читатель узнаёт в них себя. «Дело в том, что в каждом из гоголевских героев читатель узнаёт... себя!» — восклицает автор. И поясняет: «Гоголь взял одного нормального человека (им мог быть и сам Гоголь), расщепил его на склонности, а потом из каждой склонности, гиперболизировав её, создал самостоятельного героя». Этот пример говорит о том, что секрет воздействия искусства — в узнавании. Мы переживаем чужую судьбу как свою, потому что в глубине души находим в ней отголосок собственных страстей и слабостей.
Приведённые примеры связаны причинно-следственными отношениями. В первом речь идёт о том, как создаётся подлинное произведение: оно рождается не из рассудочного плана, а из живого, неясного чувства. Во втором — о том, почему оно способно перевернуть душу читателя: потому что обращается к тому же глубинному, нерассудочному началу в нас. Именно потому, что искусство не подчиняется схеме, оно и может вызвать живой отклик. Первое является причиной второго: только созданное из глубины способно пробудить глубину в другом.
Я полностью разделяю позицию автора. Действительно, искусство живёт не рассудком, а сопереживанием. В подтверждение этой мысли приведу пример из зарубежной классики. В романе Марселя Пруста «В поисках утраченного времени» герой однажды пробует пирожное мадлен, и неожиданно для себя погружается в поток воспоминаний. Это открытие не было результатом заранее продуманного анализа или выстроенной схемы — оно пришло как живое, почти случайное ощущение, и именно поэтому оказалось способно перевернуть всю его жизнь. Пруст показывает: подлинное познание и подлинное искусство рождаются не из готового ответа, а из неожиданного откровения, из той самой «дали», которая манит. Точно так же и читатель, узнавая себя в героях, переживает чужую судьбу как свою, и в этом сопереживании обретает новый опыт.
Итак, тайна подлинного искусства не в мастерски подобранных строках и не в холодном расчёте. Она в живом чувстве, в способности расслышать голос откровения сквозь повседневную суету и передать его другому. Солоухин убеждает нас: художник призван не подгонять стихотворение под готовые последние строки, а идти за неясной далью, которая одна лишь и дарит настоящие открытия.
(5)В юности, в начале творческого пути, у поэта иногда вдруг получаются такие перлы искусства, которые изумляют всех. (б)Потом он приобретает опыт, становится мастером, постигает законы композиции, архитектоники, гармонии и дисгармонии, обогащается целым арсеналом средств и профессиональных секретов. (7)И вот. вооружившись всем этим, он всю жизнь пытается сознательно достичь той же высоты, которая в юности далась ему как бы случайно...
(8)Можно исследовать химический состав, технологию производства, рецепты, тайны мастерства и всё точно узнать: почему фарфоровая чашка звенит красиво и ярко, а просто глиняная издает глухой звук. (9)Но мы никогда не узнаем, почему одни фразы, стихотворные строки, строфы бывают звонкими, а другие - глухими.
(10)Дело вовсе не в глухих согласных, шипящих, закрытых и открытых звуках.
(11)Каждое слово без исключения может звенеть, будучи поставленным на своё место.
(12)Слова одни и те же, по в одном случае из них получается фарфор, бронза, медь, а в другом случае — сырая клёклая глина. (13)Одна строка словно светится изнутри, другая тускла и даже грязна. (14)Одна похожа на драгоценный камень, другая — на комок замазки.
(15)Почему герои «Мёртвых душ» вот уже стольким поколениям читателей кажутся удивительно яркими, выпуклыми, живыми? (16)Хотя ни во времена Гоголя, ни позже, я думаю, нельзя было встретить в чистом виде ни Собакевича, ни Ноздрёва, ни Плюшкина. (17)Дело в том, что в каждом из гоголевских героев читатель узнаёт... себя!
(18)Характер человеческий очень сложен. (19)Гоголь взял одного нормального человека (им мог быть и сам Гоголь), расщепил его на склонности, а потом из каждой склонности, гиперболизировав её, создал самостоятельного героя. (20)В зародышевом состоянии живут в каждом из нас и склонность к бесплодному мечтательству, и склонность к хвастовству, и склонность к скопидомству, хотя в сложной совокупности характера никто из нас не Манилов, не Ноздрёв, не Плюшкин. (21)Но они нам очень понятны и, если хотите, даже близки.
(22)Писатель - как бы гениален он ни был - приглашает читателя в сопереживатели. (23)Читатель переживает судьбу Анны Карениной, Печорина, Гулливера, Тома Сойера, Дон-Кихота, Квазимодо, Андрея Болконского, Tapaca Бульбы... (24)Он переживает или сопереживает всё, что происходит с героями, как если бы это происходило с ним самим. (25)Отсюда и острота переживания, отсюда и сила воздействия искусства...
(26)Однажды я ночевал в коренном дагестанском ауле. (27)Днём, пока суетились и разговаривали, обедали и пели песни, ничего не было слышно, кроме обыкновенных для аула звуков, когда не отличаешь один звук от другого и не обращаешь на шум внимания, хотя бы потому, что и сам принимаешь участие в его создании. (28)Потом я лёг спать, и мне начал чудиться шум реки. (29)Чем тише становилось на улице, тем громче шумела река. (30)Постепенно она заполнила всю тишину, и ничего в мире, кроме неё, не осталось. (31)Властно, полнозвучно, устойчиво шумела река, которой днём не было слышно нигде поблизости. (32)Утром, когда мир снова наполнился криками петуха, скрипом колеса, громыханием грузовика и нашим собственным разговором о всякой ерунде, я спросил у жителей аула об этом и узнал, что река мне всё же не приснилась, она действительно существует в дальнем ущелье за горой, только днём её не слышно.
(33)Каково же художнику сквозь повседневную суету жизни прислушиваться к постоянно существующему в нём самом и в мире, но не постоянно слышимому голосу откровения?
(По В. Солоухину)