Мне кажется, человек устроен так, что ему необходимо время от времени чувствовать себя не отдельной песчинкой, а частью большого целого. Праздник с его обрядами и обычаями как раз и даёт такую возможность. Именно об этом заставляет задуматься текст Александра Ивановича Куприна.
Писатель поднимает проблему значения народных традиций и праздников в жизни человека. Его позиция заключается в следующем: пасхальные обычаи, будь то колокольный звон или христосование, объединяют людей, дарят им радость и ощущение причастности к общему торжеству.
Чтобы обосновать позицию автора, обратимся к примерам из прочитанного текста. Куприн рассказывает о московском пасхальном звоне и о праве мальчиков звонить в колокола. Он отмечает: «Каждый московский мальчик, даже сильно захудалый, самый сопливый, самый обойденный судьбою, имеет в эти пасхальные дни полное, неоспоримое, освященное веками право залезать на любую колокольню и, жадно дождавшись очереди, звонить сколько ему будет угодно, пока не надоест, в любой из колоколов, хоть в самый огромадный, если только хватит сил раскачать его сорокапудовый язык и мужества выдержать его оглушающий, сотрясающий все тело медный густой вопль». Этот пример свидетельствует о том, что традиция стирает социальные границы: даже самый обездоленный мальчик в эти дни получает право на участие в общем торжестве, на громкий, ликующий голос. Праздник делает его равным всем, дарит ему чувство собственного достоинства и причастности к большой общей радости.
Кроме того, Куприн акцентирует внимание на сцене пасхального поцелуя между юнкером и Ольгой Александровной. Автор неслучайно показывает, как обряд христосования превращается в трепетное, почти любовное волнение: «— Христос воскресе, Ольга Александровна, — говорит он, протягивая яичко, расписанное им самим акварелью с золотом. — Воистину! — Ольга Александровна, вы знаете, конечно, православный обычай… — Нет, нет, я не христосуюсь ни с кем. — Тогда вы плохая христианка. Ну, пожалуйста. Ради великого дня!» И далее: «О, каким пожаром горят нежные атласные прелестные щеки. Губы юноши обожжены надолго. Он смотрит: её милые розовые губы полуоткрыты и смеются, но в глазах влажный и глубокий блеск». Этот пример показывает, что обряд не просто формальность: он открывает людям живое чувство, дарит им волнение и теплоту, превращает обычный день в событие.
Приведённые примеры связаны отношениями дополнения. В первом речь идёт о всеобщем, массовом проявлении праздничной традиции, о том, как она объединяет весь город. Во втором — о частном, интимном преломлении того же обряда, о том, как он отзывается в душе отдельного человека. Оба примера, дополняя друг друга, помогают понять, что пасхальные традиции действуют и на уровне всего общества, и на уровне отдельной личности, создавая целостную картину всенародного торжества.
Я полностью разделяю точку зрения автора. Действительно, общие праздники и обряды нужны человеку не меньше, чем хлеб насущный: они дают ощущение единства, снимают повседневную разобщённость. В подтверждение приведу пример из русской прозы двадцатого века. В романе Ивана Шмелёва «Лето Господне» рассказчик с любовью вспоминает, как в доме отмечали Пасху. Задолго до праздника весь дом готовился: чистили, мыли, пекли куличи, красили яйца. В день Пасхи семья шла к заутрене, а потом все вместе разговлялись. Для мальчика эти дни были не просто чередой обрядов, а ощущением полноты и смысла жизни, чувством связи с отцом, с прислугой, со всей Москвой. Праздник объединял людей разных сословий и характеров, напоминал им о том, что они — один народ. Этот пример убеждает меня в правоте Куприна: традиция способна сплотить людей и наполнить их жизнь светом.
Итак, размышления Куприна и опыт русской литературы убеждают: праздничные традиции — это не просто дань прошлому, а живая сила, которая соединяет людей, дарит им радость и помогает почувствовать себя частью чего-то большего, чем собственная жизнь.
(4)Гудит, дрожит, поёт, заливается, переливается над Москвой неумолчный разноголосый звон всех ее голосистых колоколов.
(5)Kаждый московский мальчик, даже сильно захудалый, самый сопливый, самый обойденный судьбою, имеет в эти пасхальные дни полное, неоспоримое, освященное веками право залезать на любую колокольню и, жадно дождавшись очереди, звонить сколько ему будет угодно, пока не надоест, в любой из колоколов, хоть в самый огромадный, если только хватит сил раскачать его сорокапудовый язык и мужества выдержать его оглушающий, сотрясающий все тело медный густой вопль. (6)Стаи голубей, диких и любительских, носятся в голубой, чистой вышине, сверкая одновременно крыльями при внезапных поворотах, и то темнея, то серебрясь и почти растаивая на солнце.
(7)Kак истово-нарядна, как старинно-красива коренная, кондовая, прочная, древняя Москва. (8)На мужчинах темно-синие поддевки и новые картузы, из-под которых гладким кругом лежат на шее ровно обстриженные, блестящие маслом волосы… (9)Выпущенные из-под жилеток косоворотки радуют глаз синим, красным, белым и канареечным цветом или веселым узором в горошек. (10)Kак румяны лица, как свежи и светлы глаза у женщин и девушек, как неистово горят на них пышные разноцветные московские ситцы, как упоительно пестрят на их головах травками и розанами палевые кашемировые платки и как степенны на старухах прабабушкины шали, шоколадные, с желтыми и красными разводами в виде больших вопросительных знаков!
(11)И все целуются, целуются, целуются… (12)Сплошной чмок стоит над улицей: закрой глаза — и покажется, что стая чечеток спустилась на Москву. (13)Непоколебим и великолепен обряд пасхального поцелуя. (14)Вот двое осанистых степенных бородачей издали приметили друг друга, и руки уже распространились, и лица раздались вширь от сияющих улыбок. (15)Наотмашь опускаются картузы вниз; обнажая расчесанные на прямой пробор густоволосые головы. (16)Kрепко соединяются руки. (17)«Христос воскресе!». (18)— «Воистину воскресе!». (19)Головы склоняются направо — поцелуй в левые щеки, склоняются налево — в правые, и опять в левые. (20)И все это не торопясь, важевато.
(21)Воздушные шары покачиваются высоко над уличным густым движением на невидимых нитках разноцветными упругими легкими весенними гроздьями. (22)Халва и мармелад, пастила, пряники, орехи на лотках. (23)Мальчики на тротуарах у стен катают по желобкам яйца и кокаются ими. (24)Kто кокнул до трещины — того и яйцо.
(25)Пасхальный стол, заставленный бутылками и снедью. (26)Солнцем залита столовая. (27)Восторженно свиристят канарейки.
(28)Юнкер Александровского училища в новеньком мундирчике, в блестящих лакированных сапогах, отражающихся четко в зеркальном паркете, стоит перед милой лукавой девушкой. (29)На ней воздушное платье из белой кисеи на розовом чехле. (30)Розовый поясок, роза в темных волосах.
(31)— Христос воскресе, Ольга Александровна, — говорит он, протягивая яичко, расписанное им самим акварелью с золотом.
(32)— Воистину!
(33)— Ольга Александровна, вы знаете, конечно, православный обычай…
(34)— Нет, нет, я не христосуюсь ни с кем.
(35)— Тогда вы плохая христианка. (36)Ну, пожалуйста. (37)Ради великого дня!
(38)Полная важная мамаша покачивается у окна под пальмой в плетеной качалке. (39)У ног её лежит большой рыжий пёс.
(40)— Оля, не огорчай юнкера. (41)Поцелуйся.
(42)— Хорошо, но только один раз, больше не смейте.
(43)Kонечно, он осмелился.
(44)О, каким пожаром горят нежные атласные прелестные щеки. (45)Губы юноши обожжены надолго. (46)Он смотрит: её милые розовые губы полуоткрыты и смеются, но в глазах влажный и глубокий блеск.
(47)— Ну, вот и довольно с вас. (48)Чего хотите? (49)Пасхи? (50)Kулича? (51)Ветчины? (52)Хереса?
(53)А радостный, пестрый, несмолкаемый звон московских колоколов льется сквозь летние рамы окон...
(По А. И. Куприну*)
*Александр Иванович Куприн (1870-1938) — русский писатель, переводчик.