Что такое детство? Каким оно должно быть у каждого человека? Почему в последнее время мы все чаще видим на улицах беспризорных и бедных детей? Что будет, если лишить ребёнка настоящего счастливого детства? Именно такие вопросы возникли у меня при знакомстве с текстом А. И. Куприна, в котором автор поднимает проблему детства.
В центре внимания писателя двое мальчишек, которые, голодные и страдающие, могли подолгу стоять «перед огромным, из цельного стекла, окном гастрономического магазина» и смотреть на изобилие различных вкусностей, забыв «о двадцатиградусном морозе». А. И. Куприн использует антитезу, противопоставляя яркие, красочные, праздничные улицы с богатыми магазинами и пустыри, кривые, узкие переулки, мрачные, неосвещенные косогоры», где находился ветхий дом, в котором жили дети, чтобы показать реальную жестокую картину их детства. Автор с сочувствием к этим мальчуганам пишет о том, в каких условиях растут дети: в закоптелых, плачущих от сырости стенах, мокрых отрепках, среди ужасного запаха нищеты.
Писатель приводит читателя к мысли о том, что ни один ребенок не заслужил такого детства. Нельзя допустить того, чтобы страдали ни в чем невиновные дети. Как в жизни, так и в литературе немало примеров, подтверждающих правильность позиции автора текста.
Так, в рассказе А. П. Чехова «Ванька» главный герой — девятилетний мальчишка Ванька был отдан на обучение сапожнику, который заставлял мальчика делать работу по дому, непосильную ребенку. Ванька оказался сиротой, он часто недоедал, и жизнь казалась ему ужасной. Единственной поддержкой в эти трудные дни для мальчика были воспоминания о счастливой жизни с дедушкой, и в канун Рождества Ванька пишет письмо деду, чтобы тот забрал его. Однако адреса мальчик не знал, а значит, письмо никогда не дойдет до дедушки. Ванька оказывается в жестоком замкнутом круге, из которого нет выхода. Герой этого рассказа находится в положении, несправедливом для ребенка, что часто мы можем наблюдать в современном обществе.
В рассказе А. П. Чехова «Спать хочется» прослеживается подобная картина: девочка Варька также была отдана в наем сапожнику, после чего её жизнь становится мучением. Девочка ночью качает колыбель младенца, боясь заснуть, днём занимается хозяйством по дому. От непосильной работы Варьке ужасно хочется спать, и это издевательство продолжалось день за днём. Сломленная физически и морально девочка буквально сходит с ума: ночью она душит младенца и погружается в желанный долгожданный сон. Эксплуатация детского труда и безысходность такой ситуации доводят ребенка до безумия и губят его.
Ещё одним подтверждением вышеизложенного является рассказ Ф. М. Достоевского «Мальчик у Христа на елке», в котором речь идет о мальчике, приехавшем вместе с матерью в Петербург. Мать его внезапно умерла, и он остался один накануне Рождества. Мальчик, голодный и замерзший, бродил по улицам, где веселились люди, которые так и остались безучастными в судьбе одинокого ребенка. Мальчик испытывает страх и тоску. Праздник, который доставляет всем радость и веселье, приносит ему гибель: ребенок замерзает на морозе, после чего утром дворники находят мальчика мертвым… Трагичный финал рассказа говорит о многом и заставляет задуматься каждого читателя…
Подводя итог, можно сделать вывод о том, что страдания и детские слёзы порождаются безответственными и нечеловеческими действиями взрослых. Для Ф. М. Достоевского ребенок — это «образ Христов на земле».
(8) И двое мальчуганов, стоящих перед огромным, из цельного стекла, окном гастрономического магазина, принялись неудержимо хохотать, толкая друг друга в бок локтями, но невольно приплясывая от жестокой стужи. (9) Они уже более пяти минут торчали перед этой великолепной выставкой, возбуждавшей в одинаковой мере их умы и желудки. (10) Здесь, освещенные ярким светом висящих ламп, возвышались целые горы красных крепких яблок и апельсинов; стояли правильные пирамиды мандаринов, нежно золотившихся сквозь окутывающую их папирос¬ную бумагу; протянулись на блюдах, уродливо разинув рты и выпучив глаза, огромные копчёные и маринованные рыбы; ниже, окружённые гирляндами колбас, красовались сочные разрезанные окорока с толстым слоем розового сала... (11) Бесчисленное множество баночек и коробочек с солёными, варёными и копчёными закусками довершало эту эффектную картину, глядя на которую оба мальчика на минуту забыли о двадцатиградусном морозе.
(12) Старший мальчик первый оторвался от созерцания очаровательного зрелища. (13) Он дёрнул брата за рукав и произнёс сурово: —Ну, Володя, идём, идём... (14) Нечего тут. (15) Одновременно подавив тяжёлый вздох (старшему из них было только десять лет, и к тому же оба с утра ничего не ели, кроме пустых щей) и кинув последний влюблённо-жадный взгляд на гастрономическую выставку, мальчуганы торопливо побежали по улице. (16) Иногда сквозь запотевшие окна какого-нибудь дома они видели ёлку, которая издали казалась громадной гроздью ярких, сияющих пятен, иногда они слышали даже звуки весёлой польки... (17) Но они мужественно гнали от себя соблазнительную мысль — остановиться на несколько секунд и прильнуть глазком к стеклу.
(18) По мере того как шли мальчики, всё малолюднее и темнее становились улицы. (19) Прекрасные магазины, сияющие ёлки, рысаки, мчавшиеся под своими красными и синими сетками, визг полозьев, праздничное оживление толпы, её весёлый многоголосый шум, разрумяненные морозом смеющиеся лица нарядных дам — всё осталось позади. (20) Потянулись пустыри, кривые, узкие переулки, мрачные, неосвещённые косогоры... (21) Наконец они достигли покосившегося ветхого дома. (22) Они спустились вниз, в подвал, прошли в темноте общим коридором, отыскали ощупью свою дверь и отворили её.
(23) Уже более года жили Мерцаловы в этом подземелье. (24) Оба мальчугана давно успели привыкнуть к этим закоптелым, плачущим от сырости стенам, и к мокрым отрёпкам, сушившимся на протянутой через комнату верёвке, и к этому ужасному запаху керосинового чада, детского грязного белья и крыс — настоящему запаху нищеты. (25) Но сегодня, после всего, что они видели на улице, после этого праздничного ликования, которое они чувствовали, повсюду, их маленькие детские сердца сжались от острого, недетского страдания.