Победа начинается не с залпов орудий и не с победных сводок, а с тихого обещания, данного ребёнку в промёрзшей ленинградской квартире. Именно такую мысль я вынес из текста Леонида Пантелеева. Писатель рассказывает о блокадной девочке Маринке, и на первый взгляд может показаться, что перед нами всего лишь эпизод из жизни осаждённого города. Но за внешней простотой скрывается глубокое размышление о том, как в условиях смертельных испытаний человек сохраняет волю к жизни, а слово, произнесённое вслух, превращается в нравственную присягу.
Какую же проблему поднимает автор? На мой взгляд, это проблема силы данного обещания, которое в годы войны становится опорой и помогает выжить. Позиция Пантелеева ясна: даже в самых страшных условиях человек способен сохранить надежду и достоинство, а обещание, данное ребёнку, становится обязательством, присягой, поддерживающей жизнь.
Чтобы обосновать позицию автора, обратимся к примерам из прочитанного текста. Пантелеев рассказывает, как до войны Маринка была жизнерадостной, но стеснительной девочкой. Когда я попросил её спеть, она отказалась, а на предложение сплясать ответила: «Я не боюсь, я стесняюсь, – сказала она». Этот пример свидетельствует о том, что война обрушилась на обычную детскую жизнь, полную естественной стеснительности и радости. Девочка ещё не знала, что вскоре её мир изменится до неузнаваемости.
Кроме того, Пантелеев акцентирует внимание на другом эпизоде. В январе 1942 года Маринка, истощённая и лежащая в постели, после куска конопляной лепёшки вспоминает: «Бабушка, – сказала она. – Правда, жалко, что, когда мы немножко больше кушали, я не сплясала дяде?» А весной сорок второго, выжив, она сама окликает рассказчика: «Дядя, – сказала она, смущённо улыбаясь, хотите, я вам спляшу?» И автор отвечает: «Нет, Мариночка, не надо, – сказал я. – Побереги силёнки, они тебе ещё пригодятся. А спляшешь ты мне знаешь когда? Когда мы доживём до победы, когда разобьём фашистов». И далее: «И, сказав это, я почувствовал, что беру на себя очень большое обязательство. Это была уже не игра, это была присяга». Этот пример показывает, как детское желание плясать превращается в символ надежды и будущей победы, а обещание взрослого становится присягой.
Смысловая связь между приведёнными примерами – противопоставление. В первом примере Маринка отказывается плясать из-за стеснительности, во втором – сама предлагает это, но уже как знак победы над смертью. Это противопоставление подчёркивает, как изменилась девочка: война лишила её детской непосредственности, но не сломила, а укрепила в ней волю к жизни. Именно благодаря этому контрасту мы понимаем, что обещание сплясать после победы – не каприз, а нравственный итог пережитого.
Я согласен с точкой зрения автора. Действительно, слово, данное в тяжёлое время, становится опорой и помогает выжить. Обосную свою позицию примером из деревенской прозы. В рассказе Валентина Распутина «Уроки французского» герой, оказавшись в райцентре вдали от родной деревни, голодает, но даёт себе слово не сдаваться и не подвести мать. Когда учительница Лидия Михайловна предлагает ему помощь, он гордо отказывается, но она начинает играть с ним на деньги, чтобы он мог купить хлеб. Мальчик выдерживает испытание, потому что помнит данное себе слово. Этот пример подтверждает: обещание, даже сказанное шёпотом, становится опорой и помогает человеку сохранить достоинство.
Итак, текст Леонида Пантелеева убеждает нас в том, что даже в самые страшные годы человек способен сохранить надежду и достоинство, а данное обещание становится присягой, которая поддерживает жизнь. Победа начинается с тихого слова, сказанного ребёнку в промёрзшей квартире.
(5)Война помогла нам познакомиться ближе. (6)Осенью, когда начались бомбёжки, в моей квартире открылось что-то вроде филиала бомбоубежища. (7)Я жил на первом этаже, и по вечерам у меня стали собираться дети с родителями.
(8)Тут мы и закрепили наше знакомство с Маринкой. (9)Я узнал, что ей шесть лет, что живёт она с мамой и бабушкой, что папа её на войне, что у неё шесть кукол и один мишка, что шоколад она предпочитает другим лакомствам…
(10)Правда, всё это я узнал не сразу и не всё от самой Маринки, а больше от её бабушки, которая души не чаяла в единственной внучке. (11)Между прочим, от бабушки я узнал, что Маринка ещё и артистка: поёт и танцует.
(12)Я попросил девочку спеть. (13)Она отвернулась и замотала головой.
(14)– Ну, если не хочешь петь, может быть, спляшешь?
(15)Нет, и плясать не хочет.
(16)– Ну, пожалуйста, – сказал я. (17)– Ну, чего ты боишься?
(18)– Я не боюсь, я стесняюсь, – сказала она.
(19)Было это в августе или сентябре 1941 года.
(20)Потом обстоятельства нас разлучили, и следующая наша встреча с Маринкой произошла уже в январе 1942 года.
(21)Много перемен произошло за это время. (22)Город превратился в передовую линию фронта, смерть стала здесь явлением обычным. (23)Полярная ночь и полярная стужа стояли в ленинградских квартирах. (24)Сквозь заколоченные фанерой окна не проникал дневной свет, но ветер и мороз оказались ловчее, они всегда находили для себя лазейки. (25)На подоконниках лежал снег, он не таял даже в те часы, когда в комнате удавалось затопить «буржуйку».
(26)Маринка уже два месяца лежала в постели.
(27)Сгорбленная старушка, в которой я с трудом узнал Маринкину бабушку, трясущимися руками схватила меня за руку, заплакала, потащила в угол, где на огромной кровати, под грудой одеял теплилась маленькая Маринкина жизнь.
(28)– Мариночка, ты посмотри, кто пришёл к нам. (29)Деточка, ты открой глазки, посмотри…
(30)Маринка открыла глаза, узнала меня, хотела улыбнуться, но не вышло: не хватило силёнок.
(31)Я сел у её изголовья. (32)Говорить я не мог. (33)Я смотрел на её смертельно бледное личико, на тоненькие, как ветки, ручки, лежавшие поверх одеяла, на заострившийся носик, на огромные ввалившиеся глаза – и не мог поверить, что это всё, что осталось от Маринки, от девочки, про которую говорили «кровь с молоком», от этой жизнерадостной, пышущей здоровьем резвушки.
(34)Казалось, ничего детского не осталось в чертах её лица.
(35)Я принёс ей жалкий и убогий гостинец ? кусок конопляной лепёшки. (36)Больно было смотреть, как просияла она, с каким жадным хрустом впились её зубки в каменную твердь этого лошадиного лакомства.
(37)Подобрав последние крошки и облизав бумагу, она вспомнила и обо мне:
– Бабушка, – сказала она. (38)Голос у неё был хриплый, простуженный. (39)– Правда, жалко, что, когда мы немножко больше кушали, я не сплясала дяде?
(40)Бабушка не ответила.
(41)– А теперь что, не можешь? – спросил я.
(42)Она покачала головой:
– Нет.
(43)Бабушка опустилась на стул, заплакала.
(44)Много могил мы вырубили за эту зиму в промёрзшей ленинградской земле. (45)Многих недосчитались по весне. (46)А Маринка выжила.
(47)Я видел её весной сорок второго года. (48)Во дворе на солнышке играла она с подругами… (49)Это была очень тихая игра. (50)И это были ещё не дети, а детские тени. (51)Но уже чуть-чуть румянились их бледные личики...
(52)Увидев меня, Маринка бросилась мне навстречу.
(53)Мы поговорили с ней, поделились последними новостями. (54)Оба мы по-настоящему радовались, что видим друг друга, хотя худыми и бледными, но живыми. (55)Ведь не всякому выпала эта радость.
(56)Когда мы уже простились, Маринка снова окликнула меня.
(57)– Дядя, – сказала она, смущённо улыбаясь, хотите, я вам спляшу?
(58)– Ты уже можешь плясать? – спросил я.
(59)– Да, немножко могу.
(60)– Нет, Мариночка, не надо, – сказал я. (61)– Побереги силёнки, они тебе ещё пригодятся. (62)А спляшешь ты мне знаешь когда? (63)Когда мы доживём до победы, когда разобьём фашистов.
(64)– А это скоро?
(65)Я сказал:
– Да, скоро.
(66)И, сказав это, я почувствовал, что беру на себя очень большое обязательство. (67)Это была уже не игра, это была присяга.
(По Л. Пантелееву*)
*Леонид Пантелеев (настоящее имя — Алексей Иванович Еремеев; 1908-1987) — известный советский писатель.