В представленном для анализа тексте В. А. Солоухин поднимает важную проблему: что заставляет человека, даже будучи преклонных лет и не обладая крепким здоровьем, вновь обращаться к тяжелому крестьянскому труду, находя в этом радость и смысл жизни?
Размышляя над этим вопросом, автор описывает историю старика Ивана Васильевича Кунина. Несмотря на возраст и слабость, старик, услышав звук кос, не может усидеть дома. Этот эпизод очень ярко иллюстрирует первую иллюстрацию: «Разбередил ты меня, паря», — говорит он рассказчику, решив принять участие в сенокосе в последний раз. Для героя коса — это не просто инструмент, а часть его сущности, символ всей его жизни.
Второй пример-иллюстрация показывает нам внутреннее состояние старика во время работы. Даже когда Иван Васильевич выбивается из сил, его глаза «горели живо и радостно». Он плачет не от боли, а от той переполняющей его радости, которую дарит ему причастность к вечному, созидательному труду земледельца. Это состояние показывает, что труд для него — не тягостная обязанность, а высшая форма самореализации.
Позиция автора заключается в том, что труд земледельца, несмотря на его тяжесть, обладает особой магией. Он настолько «привораживает» к себе человека, что даже тот, кто стоит на пороге смерти, стремится вновь ощутить привычное движение косы.
Я полностью согласен с мнением автора. Действительно, для людей старой закалки труд — это не только способ заработка или добывания пищи, это фундамент их бытия. Вспоминается роман М. А. Шолохова «Поднятая целина», где для многих героев крестьянский труд был делом всей жизни, наполняющим каждый день смыслом и гордостью. Жизненные наблюдения подтверждают: человек, который по-настоящему любит свое дело, сохраняет бодрость духа до глубокой старости.
В заключение хочется сказать, что именно такое преданное отношение к своему призванию, которое показал Иван Васильевич, вызывает глубокое уважение. Оно напоминает нам о том, что радость жизни заключается не в покое, а в созидании и верности своим корням.
(20)Косцы не удивились, когда увидели Ивана Васильевича. (21)Его хотели поставить впереди, по старой привычке. (22)Но он решительно отказался идти впереди и встал сзади Грава, как нарочно, уродилась невпрокос. (23)Такая трава силенок требует куда как больше, чем реденькая, невзрачная травишка.
(24)Мы поторговались немного с Иваном Васильевичем, кому идти самым задним: ему или мне — и он уговорил меня идти вперёд. (25)Некоторое время я косил увлеченно, забыв про всё, но вскоре услышал, как старик шаркает косой по самым моим пяткам. (26)— Могу! (27)Могу! — раздалось сзади сначала негромкое причитание. (28)— Могу! (29)Пошёл! (30)Коси! (31)Живей! (32)Не мешкай! — закричал Иван Васильевич уже громко. (33)Я прибавил шагу, но поняв, что не уйти, решил пропустить разошедшегося старика вперёд. (34)Он встал на мой прокос, благо прокос был не узок, и вскоре, как и меня, смял ещё одного косца, который тоне пропустил его, и вот Иван Васильевич настиг третьего. (35)Он остановился, тяжело дыша, рот его был открыт, но глаза старика горели живо и радостно. (36)Схватив горсть травы, старик вытер ею мокрое налившееся кровью лицо, и травяная мелочь прилипла к морщинистой стариковской коже, и стало не понять, отчего так мокры щеки: от пота, от росы или от слёз совершившейся радости. (37)Когда снова начали косить, Иван Васильевич опять пропустил меня вперёд. (38)— Ты иди... (39)Иди... (40)Не бойся. (41)Я теперь тихонечко, по-стариковски... (42)Помахал и будет... (43)Кости мои не мазаны... (44)Я шёл впереди и думал: что же такое таится в ней, в извечной работе земледельца, что и самая тяжёлая она, и не самая-самая благодарная, но вот привораживает к себе человека так, что, и на ладан дыша, берёт он ту самую косу, которой кашивал в молодости, и идёт, и косит, да еще и плачет от радости?
(По В. А. Солоухину)