Воспоминания Бориса Зайцева об Александре Блоке раскрывают трагическую судьбу поэта на фоне угасающей культуры Серебряного века. Проблема, поставленная автором, — это влияние больной, утончённой и предреволюционной атмосферы на творческую личность, её неизбежное духовное истощение и невозможность спасения из этого замкнутого круга. Позиция Б.К. Зайцева заключается в том, что Блок стал выразителем нездоровой эпохи, её «тонкого тлена», и сам же стал его жертвой: поэту не хватало «свежего воздуха, внутреннего укрепления, здоровья духа», а внешний светлый мир — прованские дали, солнце, смолистые сосны — оказался для него недосягаем, остался лишь напрасным пожеланием автора.
Чтобы обосновать эту позицию, обратимся к примерам из текста. Зайцев, описывая своё знакомство с Блоком в 1907–1908 годах, показывает, как менялся облик поэта. В первой встрече автор замечает «высокий лоб, слегка вьющиеся волосы, прозрачные, холодноватые глаза и общий облик — юноши, пажа, поэта». Однако уже в июле 1908 года черты лица «огрубели», «уходил юноша, являлся «совсем взрослый»», в котором «что-то колобродило». Зайцев подчёркивает, что Блок «нездорово жил», его глаза «покраснели, потускнели», появилась «стеклянность взгляда». Этот пример-иллюстрация свидетельствует о том, что сам поэт был подвержен разрушительному воздействию среды: богемная жизнь с ночными ресторанами, бестолковыми попойками и нервной возбуждённостью разрушала его изнутри, превращая юношу в усталого, хмурого человека.
Второй пример-иллюстрация расширяет картину до масштаба всей эпохи. Зайцев пишет: «В предвоенные и предреволюционные годы Блока властвовали смутные миазмы, духота, танго, тоска, соблазны, раздражительность нервов и «короткое дыханье»». Поэт стал выразителем «слоя очень утончённого, культуры привлекательно-нездоровой», «к среде отлично шёл тонкий тлен его поэзии, её бесплодность и разымчивость, негероичность». Автор называет Блока «крысоловом, распевавшим на чудесной дудочке — над болотом». Этот пример-иллюстрация говорит о том, что поэт не только сам страдал от духоты времени, но и своей поэзией притягивал к этому болоту других, становясь символом упадка. Смысловая связь между приведёнными примерами — конкретизация и дополнение: в первом случае показано личное, физическое и душевное разрушение Блока, во втором — его общественная роль как зеркала больной эпохи. Вместе они формируют целостное представление о трагедии поэта, который не мог вырваться из «миазмов» и которому автор в конце текста желает очищения, но с горечью признаёт: «Но это все напрасные слова. Вас нет».
Я согласен с позицией автора. Действительно, творческая личность часто оказывается заложником своего времени, и если эпоха больна, то и поэт неизбежно впитывает её яды. Примером из истории русской литературы может служить судьба Владимира Маяковского: он также стал рупором своей революционной эпохи, но в итоге не выдержал её давления и ушёл из жизни. Как и Блок, он не смог найти «свежего воздуха», хотя пытался его создать через своё творчество. Однако Зайцев прав: истинное спасение для поэта — в обращении к вечным, светлым ценностям, к красоте мира, но это часто оказывается невозможно, когда «туманы и болота» уже заполонили душу.
Итак, сочинение Зайцева — это не просто портрет Блока, а предостережение о том, как эпоха может погубить талант, если он не найдёт в себе силы противостоять её губительному очарованию. Проблема духовного выживания поэта в переломные времена остаётся актуальной и сегодня, напоминая о необходимости беречь в себе «светлый Божий мир» среди любых исторических бурь.
(7)В те годы Блок переходил от "Прекрасной Дамы" к "Незнакомке". (8)То, первое, весеннее от него впечатление более связалось с ранней его настроенностью (именно с настроением души, а как художник он вполне уж отходил от "первоначальной" своей манеры).
(9)Июль 1908 года мне пришлось жить у Г. И. Чулкова, на Малой Невке. (10)Осталась память о воде, прохладе, влажном Петербурге, запахах смоленых барж, рыбы, канатов. (11)О взморье, о ночах туманно-полусветлых, о блужданьях - и о Блоке. (12)Не глубокое воспоминание, и не скажу, чтобы значительное. (13)Все-таки, осталось. (14)Блок заходил к нам, мы бывали у него. (15)Его образ, ощущение его в то лето отвечали кабачкам, где мы слонялись, бледным звездам петербургским, бродячей, нервно-возбужденной жизни, полу-искусственному, полуестественному дурману, в котором полагалось тогда жить "порядочному" петербургскому писателю.
(16)Помнится, у Блока резче обозначились уже черты, вес в них прибавился, огрубел цвет лица. (17)Уходил юноша, являлся "совсем взрослый". (18)В этом взрослом что-то колобродило. (19)Каким-то ветром все его шатало, он даже ходил как бы покачиваясь. (20)И на сердце невесело - такое впечатление производил. (21)Мы ездили в ландо на острова, в ночные рестораны, по ночным мостам с голубевшими шарами электрическими, с мягким, сырым ветром. (22)Много и довольно бестолково пили, рассуждали, разумеется, превыспренно, особых незнакомок, впрочем, не встречали. (23)Блок был довольно хмур, что-то утомленное, несвежее в нем ощущалось. (24)Он нездорово жил, теперь-то это ясно, а тогда мы мало понимали.
(25)От вина лицо его приняло медный оттенок, шея хорошо белела в отложных воротничках, глаза покраснели, потускнели. (26)Но стеклянность взгляда их даже и возросла.
(27)Странные вообще были у него глаза.
(28)В предвоенные и предреволюционные годы Блока властвовали смутные миазмы, духота, танго, тоска, соблазны, раздражительность нервов и "короткое дыханье". (29)Немезида надвигалась, а слепые ничего не знали твердо, чуяли беду, но руля не было. (30)У нас существовал слой очень утонченный, культура привлекательно-нездоровая, выразителем молодой части ее - поэтов и прозаиков, художников, актеров и актрис, интеллигентных и "нервических" девиц, богемы и полубогемы, всех "Бродячих Собак" и театральных студий был Александр Блок. (31)Он находил отклик. (32)К среде отлично шел тонкий тлен его поэзии, ее бесплодность и разымчивость, негероичность. (33)Блоку нужно было бы свежего воздуха, внутреннего укрепления, здоровья (духа).
(34)Откуда бы это взялось в то время? (35)Печаль и опасность для самого Блока мало кто понимал, а на приманку шли охотно - был он как бы крысоловом, распевавшим на чудесной дудочке - над болотом.
(…) Когда идешь, пред вечером, по гребню гор, среди душистых сосен, а внизу разостланы долины, взгорья, хвойные леса, оливковые рощи и рыжеющие весной виноградники, фермы с задумчивыми кипарисами, вдали белеющие городки с храмами древними, и дальше все нежней и шире раздвигаются холмы, и тонкий, голубеющий свет разливается над всем - когда спокойно видишь чистый и изящный край, пронизанный благословенным солнцем, когда так один в горах, то... (36)Часто чувствуешь ваш облик, наш поэт. (37)Быть может, это странно, и ненужно: кажется, показать бы вам вот этот светлый Божий мир. (38)Дать бы глазам вашим, замученным туманами, болотами, снегами, войнами и бойнями - взглянуть в голубоватые дали Прованса, светом, и благоуханием смолистым вам омыть бы душу, как омыл лицо росой Чистилища при выходе из Ада Данте - и вы вспомнили бы о Прекрасной Даме, вырвали б, раз навсегда, слова кощунственные. (39)Вы бы дышали Истиной, она бы оживила вас.
(40)Но это все напрасные слова. (41)Вас нет. (42)Мы все - души Чистилища. (43)Из светлого Прованса хочется послать вам ток благоволения, благожелания. (44)На этом свете не пришлось нам сблизиться.
(По Б.К. Зайцеву*)
* Борис Константинович Зайцев (1881–1972) — русский писатель, прозаик, переводчик, автор воспоминаний «Побеждённый» о встрече с А. Блоком.