Каждый из нас хотя бы раз в жизни испытывал чувство стыда за своих близких, и особенно болезненно это переживается в подростковом возрасте. Но где проходит грань между юношеской неловкостью и настоящей жестокостью, способной ранить самое дорогое существо? Именно эту нравственную проблему – проблему бессердечного отношения к матери, стыда за её бедность и внешность – поднимает в своём тексте Михаил Агеев. Позиция автора однозначна: он осуждает своего героя, показывая, что за показной бравадой и грубостью скрывается глубокий внутренний стыд, который, однако, не приводит к искреннему раскаянию, а лишь оставляет кратковременную боль, свидетельствующую о незажившей, но уже заглушённой совести.
Чтобы обосновать позицию автора, обратимся к примерам из прочитанного текста. Агеев детально описывает сцену появления матери в гимназии: «Мать, однако, стояла в сторонке в своей облысевшей шубёнке, в смешном капоре, под которым висели седые волосики, и с заметным волнением, как-то ещё более усиливавшим её жалкую внешность, беспомощно вглядывалась в бегущую мимо ораву гимназистов, которые, смеясь, на неё оглядывались и что-то друг другу говорили». Герой испытывает ужасный стыд, но вместо того чтобы защитить мать, он грубо обрывает её: «…в ярости за причинённый мне позор, я ненавидящим шёпотом возразил, что нежности телячьи эти нам не ко двору, что уж коли деньги принесла, так пусть сама и платит». Этот пример свидетельствует о том, что мальчик ставит мнение товарищей выше чувств матери, его злость направлена не на обидчиков, а на самого беззащитного человека. Он не просто стесняется, он унижает её своим тоном, делая её ещё более жалкой.
Далее автор приводит ещё более откровенную иллюстрацию падения героя. Когда товарищи спрашивают, кто эта «старуха», он с лёгкостью предаёт мать: «Я, весело смеясь, ответил, что это обнищавшая гувернантка и пришла она ко мне с письменными рекомендациями». Этот пример-иллюстрация говорит о том, что герой не просто стыдится, он сознательно лжёт, превращая мать в посмешище, чтобы самому выглядеть в глазах сверстников более значительным. Он отрекается от самого родного человека, перечеркивая все её жертвы и любовь. Приведённые примеры связаны между собой причинно-следственной связью: первый эпизод (грубость при встрече) порождает второй эпизод (ложь и отречение), так как, не остановив свою жестокость вначале, герой идёт на ещё более глубокое нравственное падение. Именно благодаря этой связи становится понятно, как одно предательство влечёт за собой другое, и как быстро способна очерстветь душа, если вовремя не опомниться.
Я, безусловно, согласен с позицией автора. Действительно, жестокость по отношению к самым близким – одно из самых страшных проявлений нравственной глухоты. Примером из литературы может служить рассказ Константина Паустовского «Телеграмма», где дочь Настя, занятая своей карьерой, не находит времени навестить умирающую мать в деревне. Она оправдывает себя заботами и делами, но после смерти матери её настигает запоздалое и мучительное раскаяние, которое, в отличие от героя Агеева, она переживает глубоко и искренне. Оба произведения показывают, как легко мы можем ранить любящие сердца, но подлинная трагедия заключается в том, что осознание вины приходит слишком поздно, когда исправить уже ничего нельзя.
Итак, проблема, поставленная Михаилом Агеевым, остаётся актуальной во все времена. Автор предупреждает нас о том, что стыд за бедность или внешность родителей – это не оправдание для жестокости, а повод задуматься о своей собственной душевной бедности. Настоящая любовь требует силы, а не слабости, и только тот, кто способен преодолеть своё ложное тщеславие, не потеряет себя и не причинит незаживающую боль самому родному человеку.
(2)Мать, однако, стояла в сторонке в своей облысевшей шубёнке, в смешном капоре, под которым висели седые волосики (ей было тогда уже пятьдесят семь лет), и с заметным волнением, как-то ещё более усиливавшим её жалкую внешность, беспомощно вглядывалась в бегущую мимо ораву гимназистов, из которых некоторые, смеясь, на неё оглядывались и что-то друг другу говорили.
(3)Приблизившись, я хотел было незаметно проскочить, но мать, завидев меня и сразу засветясь ласковой, но не весёлой улыбкой, позвала меня — и я, хоть мне и было ужас как стыдно перед товарищами, подошёл к ней.
(4)— Вадичка, мальчик, — старчески глухо заговорила она, протягивая мне конверт и жёлтенькой ручкой боязливо, словно она жглась, касаясь пуговицы моей шинели, — ты забыл деньги, мальчик, а я думаю — испугается, так вот — принесла.
(5)Сказав это, она посмотрела на меня, будто просила милостыни, но, в ярости за причинённый мне позор, я ненавидящим шёпотом возразил, что нежности телячьи эти нам не ко двору, что коли деньги принесла, так пусть сама и платит.
(6)Мать стояла тихо, слушала молча, виновато и горестно опустив старые свои ласковые глаза, — я же, сбежав по уже опустевшей лестнице и открывая тугую, шумно сосущую воздух дверь, хоть и оглянулся и посмотрел на мать, однако сделал это не потому вовсе, что мне стало её сколько-нибудь жаль, а всего лишь из боязни, что она в столь неподходящем месте расплачется. (7)Мать всё так же стояла на площадке и, печально склонив свою голову, смотрела мне вслед. (8)Заметив, что я смотрю на неё, она помахала мне рукой и конвертом так, как это делают на вокзале, и это движение, такое молодое и бодрое, только ещё больше показало, какая она старая, оборванная и жалкая.
(9)На дворе, где ко мне подошли несколько товарищей и один спросил, что это за шут гороховый в юбке, с которым я только что беседовал, я, весело смеясь, ответил, что это обнищавшая гувернантка и что пришла она ко мне с письменными рекомендациями.
(10)Когда же, уплатив деньги, мать вышла и, ни на кого не глядя, сгорбившись, словно стараясь стать ещё меньше, быстро, как только могла, стукая стоптанными, совсем кривыми каблучками, прошла по асфальтовой дорожке к воротам, — я почувствовал, что у меня болит за неё сердце.
(11)Боль эта, которая столь горячо ожгла меня в первое мгновение, длилась, однако, весьма недолго.
(По М. Агееву*)
* Михаил Агеев (настоящее имя — Марк Лазаревич Леви, 1898—1973) — русский советский писатель.