Как учитель, преподающий литературу, я постоянно сталкиваюсь с тем, что ребята не читают произведения школьной программы. Впрочем, не только их. Некоторые из наших учеников, как те самые чиновники из "Мёртвых душ", вообще ничего не читают. Эта проблема поднимается в тексте С.Л. Штильмана. Автор размышляет о важности живого, эмоционального восприятия классической литературы, о необходимости не просто "проходить" произведения, а проживать их вместе с героями. Позиция автора заключается в том, что истинное понимание литературы невозможно без глубокого личного сопереживания, без умения увидеть в "вымысле" отражение вечных человеческих вопросов, которые волнуют каждого из нас.
Чтобы обосновать эту точку зрения, обратимся к примерам из прочитанного текста. Сергей Леонидович рассказывает о своём собственном опыте перечитывания "Капитанской дочки". Он признаётся: "Каково же было моё изумление, когда, переворачивая одну страницу за другой, испытывал странное ощущение, что читаю этот роман впервые". Автор не просто вспоминает сюжет, а заново открывает для себя детали, например, "винтовку и высокую казацкую шапку" на стене постоялого двора, которые оказываются важными символами. Этот пример свидетельствует о том, что классическое произведение неисчерпаемо: при каждом новом прочтении, особенно если читатель эмоционально включён, оно открывается с новой, неожиданной стороны, даря радость открытия.
Кроме того, автор приводит противоположный пример — разговор с ученицей, которая не смогла осилить "Мёртвые души" и читала их "в кратком изложении". На вопрос учителя о причинах скуки она отвечает односложно: "Всё". Штильман иронично замечает, что от такого пересказа, где "у Онегина заболел дядя", у него самого "скулы свело от скуки". Второй пример-иллюстрация говорит о том, что формальное, "пересказанное" знакомство с текстом убивает его душу, лишает читателя той самой живости и остроумия, которыми отличаются произведения Гоголя и Пушкина. Этим автор подводит нас к мысли о том, что без личного, "живого" контакта с книгой, без сопереживания её героям чтение становится пустым и бесполезным занятием.
Смысловая связь между приведёнными примерами — противопоставление. В первом случае мы видим пример глубокого, творческого чтения, которое приносит учителю новые открытия и становится основой для его собственных литературоведческих статей. Он идёт на урок, "поражённый очередным неожиданным открытием", и ученики это чувствуют. В то время как во втором примере продемонстрирован поверхностный подход к литературе, который порождает только скуку и отторжение. Именно благодаря этому противопоставлению формируется правильное представление о том, что настоящая литература требует не пассивного потребления, а активной работы души и ума.
Я полностью согласен с мнением автора. Действительно, невозможно полюбить книгу, если ты не пропустил её через себя. Например, в романе Л.Н. Толстого "Война и мир" многие школьники поначалу скучают на страницах, описывающих философствования Пьера Безухова или охоту в Отрадном. Но стоит только задуматься о том, какие вопросы мучают Пьера, или почувствовать вместе с Наташей Ростовой тот восторг от летней ночи, как текст оживает. Перечитывая "Войну и мир" уже в более взрослом возрасте, я каждый раз нахожу в нём что-то новое, потому что меняюсь сам, и мысли Толстого откликаются во мне по-новому.
Итак, проблема, поставленная С.Л. Штильманом, вечна: истинное чтение — это не механическое запоминание сюжета, а духовный труд, требующий эмоциональной вовлечённости и готовности к диалогу с автором. Только такой подход позволяет литературе выполнять свою высокую миссию — учить нас понимать себя и других, приобщать к опыту многих поколений.
(4)Как-то спросил ученицу девятого класса, которая никак не могла осилить эту поэму Гоголя:
– (5)В чём проблема?
– (6)Скучно!
– (7)Что именно?
– (8)Всё!
– (9)А что ты читала: сами «Мёртвые души»?
– (10)Да. В кратком изложении.
– (11)Знаешь, мне однажды попался на глаза краткий пересказ «Евгения Онегина». (12)Начинался он так: «У Онегина заболел дядя». (13)У меня сразу скулы свело от скуки. (14)Ты полный текст поэмы прочитать попробуй! (15)«Мёртвые души» написаны так живо и остроумно, что скучать тебе точно не придётся.
(16)Недавно, готовясь к уроку и в очередной раз перечитывая «Капитанскую дочку», ловил себя на мысли: «Зачем я это делаю? (17)Текст и так почти наизусть знаю!» (18)Каково же было моё изумление, когда, переворачивая одну страницу за другой, испытывал странное ощущение, что читаю этот роман впервые.
(19)Вот на постоялом дворе, куда приводит Гринёва безвестный бродяга, как бы невзначай на стене оказываются «винтовка и высокая казацкая шапка». (20)И невольно вспоминается чеховская фраза из письма актёру Лазареву (Грузинскому): «Нельзя ставить на сцене заряженное ружьё, если никто не имеет в виду выстрелить из него». (21)Как тут не согласиться с литературоведом Дмитрием Благим, который в книге «Мастерство Пушкина» утверждает: «Винтовка, висящая на стене хозяина умёта, указана Пушкиным не зря: из последующих глав мы видим, как застреляли вскоре винтовки яицких казаков! (22)Равным образом “высокая шапка” является в дальнейшем постоянной приметой самого Пугачёва...»
(23)Но особенно поразил меня один из фрагментов восьмой главы романа: «Я не мог не подивиться странному сцеплению обстоятельств: детский тулуп, подаренный бродяге, избавлял меня от петли, и пьяница, шатавшийся по постоялым дворам, осаждал крепости и потрясал государством!»
(24)Так вон он – ключ к пушкинскому роману – «странное сцепление обстоятельств». (25)Цепь. (26)От странного белого облачка на краю неба, которое Гринёв по дороге из Симбирска в Оренбург принял «сперва за отдалённый холмик», до бурана, встречи с вожатым (Пугачёвым), пророческого сна, который, по словам Дмитрия Благого, скрепил «отдельные звенья романа в единое и стройное композиционное целое», – и вплоть до последних страниц произведения.
(27)Теперь мне было с чем идти на урок. (28)А ученики очень остро это чувствуют: отрабатываю я «номер» или говорю с ними о том, что меня самого в этот момент по-настоящему волнует. (29)Кстати, именно после повторного прочтения классики, поражённый очередным неожиданным открытием, я написал большинство своих литературоведческих статей.
(30)Иногда приходится слышать: «Ну что вы так переживаете за судьбу Онегина, Катерины Кабановой, Обломова? (31)Это же не люди, а литературные персонажи! (32)И вообще, – какое дело дело современным школьникам до того, что там произошло у какого-то Чацкого с Софией, какие шуры-муры крутил с ней секретарь Фамусова Молчалин и почему в итоге Чацкий выскочил из дома своего бывшего опекуна, как пробка из бутылки, с криком: “Kарету мне, карету!” (33)Это когда было! (34)Ровно двести лет тому назад! (35)Это же персонажи! (36)Фантомы! (37)Плод воображения сочинителя!»
(38)Однако лично мне совершенно ясно: нет ни радости, ни пользы от чтения из-под палки книг, герои которых не имеют к нам никакого отношения.
(39)Неслучайно же, представляя читателям своего героя, Пушкин пишет:
Онегин, добрый мой приятель,
Родился на брегах Невы,
Где, может быть, родились вы
Или блистали, мой читатель…
(40)Автор романа в стихах, с одной стороны, сразу же говорит о том, что этот персонаж близок его душе, а с другой – приглашает своих читателей и читательниц к доверительному разговору.
(41)Конечно, куда проще идти на урок, отстраняясь от литературных героев и их судеб, с готовыми решениями, набором методических приёмов, не сопереживая ни трагическому одиночеству Чацкого, ни аду в душе Раскольникова. (42)Расходование на уроке своих душевных сил, преподавание литературы, которое, по словам Бориса Пастернака, «не читки требует с актёра, а полной гибели всерьёз», учителю очень дорого обходится. (43)Здесь каждый учитель сам для себя решает, с чем именно идти на урок.
(44)Убеждён: обрести духовный опыт можно только в том случае, если живо и эмоционально воспринимаешь творения великих писателей. (45)Всё, что ими написано, касается каждого из нас.
(46)Как известно, за последние несколько тысячелетий человек мало изменился. (47)Его волнуют те же вопросы, которые заставляли браться за перо Шекспира и Пушкина, Мольера и Гоголя, Достоевского и Бальзака, Булгакова и Фицджеральда.
(48)Поэтому так радостно было мне слышать в новом для меня классе, в котором в начале учебного года почти никто не читал классику: «Знаете, прочитала я “Шинель” Гоголя и почти всю ночь проплакала. (49)Вот не думала, что литературное произведение может так на меня подействовать!»
(50)«Над вымыслом слезами обольюсь», – как писал об этом феномене Александр Сергеевич Пушкин.
(По С.Л. Штильману*)
* Сергей Леонидович Штильман (род. в 1956 г.) – российский педагог, автор книг по методике преподавания русского языка и литературы, литературовед, поэт и прозаик, автор книг для подростков.