В центре внимания Андрея Платонова оказывается проблема сущности фашизма, его античеловеческой природы и опасности, которую несет отказ человека от самостоятельного мышления. Писатель исследует, как идеология, построенная на слепой вере и расовом превосходстве, превращает личность в бездушный механизм, способный на чудовищные злодеяния.
Позиция автора заключается в том, что фашизм — это не просто военная угроза, а, прежде всего, нравственная катастрофа, порожденная духовной пустотой и освобождением человека от бремени собственного сознания. Платонов показывает, что фашистский солдат, лишенный способности к рефлексии, становится опасным орудием, не ведающим ни сострадания, ни сомнения.
Чтобы доказать свою точку зрения, автор погружает читателя в ситуацию предельного экзистенциального выбора, где герои, русский солдат и немецкий унтер-офицер, оказываются погребенными в одной воронке. Комментируя позицию автора, обратимся к первому примеру-иллюстрации. Платонов акцентирует внимание на бездумной, механической природе фашистского сознания, описывая поведение немца Вальца. Когда русский солдат задает ему вопрос о целях войны, тот отвечает, как заученную мантру, голосом, лишенным эмоций: «Теперь это наша земля. Мы, немцы, организуем здесь вечное счастье, довольство, порядок, пищу и тепло для германского народа», а на вопрос о судьбе русских безапелляционно заявляет: «Русский народ будет убит». Этот пример-иллюстрация свидетельствует о том, что перед нами не просто враг, а человек, полностью лишенный способности к эмпатии и самостоятельному анализу. Его слова — это отражение чужой воли, транслируемая программа.
Другой, не менее важный пример-иллюстрация, раскрывает причину такого духовного вырождения. Платонов устами Вальца проговаривает суть фашистской идеологии: «Я не знаю ничего, я не должен знать, я меч в руке фюрера, созидающего новый мир на тысячу лет». Писатель добавляет авторскую характеристику: «Он говорил гладко и безошибочно, как граммофонная пластинка», и подчеркивает: «И он был спокоен, потому что был освобожден от сознания и от усилия собственной мысли». Этот фрагмент служит объяснением к предыдущему: добровольный отказ от мысли, от права на сомнение и моральный выбор приводит к тому, что человек перестает быть человеком. Смысловая связь между приведёнными примерами — причинно-следственная. Отказ от собственного сознания (первый пример) напрямую ведет к возможности оправдывать любую жестокость и бесчеловечность (второй пример). Отсутствие внутреннего нравственного закона порождает внешнюю безнравственность, возведенную в ранг государственной политики.
Я полностью согласен с позицией Андрея Платонова. Действительно, история ХХ века не раз доказывала, что отказ человека от критического мышления в пользу слепого следования догмам приводит к трагическим последствиям. Примером тому служит не только нацизм, но и другие тоталитарные режимы, где люди, переставая думать самостоятельно, становились исполнителями чудовищных преступлений. Так, многие гражданские лица в гитлеровской Германии, оправдывая свои действия фразами «я просто выполнял приказ», становились частью машины уничтожения, что ярко показано на Нюрнбергском процессе.
Итак, размышляя над текстом Платонова, мы приходим к выводу, что фашизм — это не просто политическая или военная угроза, это глубокий духовный недуг, симптомом которого является отказ от мысли и совести. Пока человек добровольно не отдает свое право на сомнение и нравственный выбор, он остается неуязвимым для разрушительных идеологий, и именно в этом, по мысли автора, залог сохранения человечности и жизни на земле.
(4)Я отогрелся под землею и начал сознавать свое положение. (5)Солдат оживает быстро, потому что он скуп на жизнь и при этой малой возможности он уже снова существует; ему жалко оставлять не только все высшее и священное, что есть на земле и ради чего он держал оружие, но даже сытную пищу в желудке, которую он поел перед сражением и которая не успела перевариться в нем и пойти на пользу. (6)Я попробовал отгрестись от земли и выбраться наружу; но изнемогшее тело мое было теперь непослушным, и я остался лежать в слабости и во тьме; мне казалось, что и внутренности мои были потрясены ударом взрывной волны и держались непрочно,— им нужен теперь покой, чтобы они приросли обратно изнутри к телу; сейчас же мне больно было совершить даже самое малое движение; даже для того, чтобы вздохнуть, нужно было страдать и терпеть боль, точно разбитые острые кости каждый раз впивались в мякоть моего сердца. (7)Воздух для дыхания доходил до меня свободно через скважины в искрошенном прахе земли; однако жить долго в положении погребенного было трудно и нехорошо для живого солдата, поэтому я все время делал попытки повернуться на живот и выползти на свет. (8)Винтовки со мной не было, ее, должно быть, вышиб воздух из моих рук при контузии,— значит, я теперь вовсе беззащитный и бесполезный боец. (9)Артиллерия гудела невдалеке от той осыпи праха, в которой я был схоронен; я понимал по звуку, когда били наши пушки и пушки врага, и моя будущая судьба зависела теперь от. того, кто займет эту разрушенную, могильную землю, в которой я лежу почти без сил. (10)Если эту землю займут немцы, то мне уж не придется выйти отсюда, мне не придется более поглядеть на белый свет и на милое русское поле.
(11)Я приноровился, ухватил рукою корешок какой-то былинки, повернулся телом на живот н прополз в сухой раскрошенной земле шаг или полтора, а потом опять лег лицом в прах, оставшись без сил. (12)Полежав немного, я опять приподнялся, чтобы ползти помаленьку дальше на свет. (13)Я громко вздохнул, собирая свои силы, и в это же время услышал близкий вздох другого человека.
(14)Я протянул руку в комья и сор земли и нащупал пуговицу и грудь неизвестного человека, так же погребенного в этой земле, что и я, и так же, наверно, обессилевшего. (15)Он лежал почти рядом со мною, в полметре расстояния, и лицо его было обращено ко мне,— я это установил по теплым легким волнам его дыхания, доходившим до меня. (16)Я спросил неизвестного по-русски, кто он такой и в какой части служит. (17)Неизвестный молчал. (18)Тогда я повторил свой вопрос по-немецки, и неизвестный по-немецки ответил мне, что его зовут Рудольф Оскар Вальц, что он унтер-офицер 3-й роты автоматчиков из батальона мотопехоты. (19)Затем он спросил меня о том же, кто я такой и почему я здесь. (20)Я ответил ему, что я русский рядовой стрелок и что я шел в атаку на немцев, пока не упал без памяти. (21)Рудольф Оскар Вальц умолк; он, видимо, что-то соображал, затем резко пошевелился, опробовал рукою место вокруг себя и снова успокоился.
(22)— Вы свой автомат ищете? (23)— спросил я у немца.
(24)— Да,— ответил Вальц.— Где он?
(25)— Не знаю, здесь темно,— сказал я,— и мы засыпаны землею. (26)Пушечный огонь снаружи стал редким и прекратился вовсе, но зато усилилась стрельба из винтовок, автоматов и пулеметов.
(27)Мы прислушались к бою; каждый из нас старался понять, чья сила берет перевес — русская или немецкая и кто из нас будет спасен, а кто уничтожен. (28)Но бой, судя по выстрелам, стоял на месте и лишь ожесточался и гремел все более яростно, не приближаясь к своему решению.
(29)Требования: Мы находились, наверно, в промежуточном пространстве боя, потому что звуки выстрелов той и другой стороны доходили до нас с одинаковой силой, и вырывающаяся ярость немецких автоматов погашалась точной, напряженной работой русских пулеметов. (30)Немец Вальц опять заворочался в земле; он ощупывал вокруг себя руками, отыскивая свой потерянный автомат.
(31)— Для чего вам нужно сейчас оружие? .— спросил я у него.
(32)— Для войны с тобою,— , сказал мне Вальц.— А где твоя винтовка?
(33)— Фугасом вырвало из рук,— ответил я.— Давай биться врукопашную. (34)Мы подвинулись один к другому, и я его схватил за плечи, а он меня за горло. (35)Каждый из нас хотел убить или повредить другого, но, надышавшись земляным сором, стесненные навалившейся на нас почвой, мы быстро обессилели от недостатка воздуха, который был нам нужен для частого дыхания в борьбе, и замерли в слабости. (36)Отдышавшись, я потрогал немца — не отдалился ли он от меня, и он меня тоже тронул рукой для проверки. (37)Бой русских с фашистами продолжался вблизи нас, но мы с Рудольфом Вальцем уже не вникали в него; каждый из нас вслушивался в дыхание другого, опасаясь, что тот тайно уползет вдаль, в темную землю, и тогда трудно будет настигнуть его, чтобы убить.
(38)Я старался как можно скорее отдохнуть, отдышаться и пережить слабость своего тела, разбитого ударом воздушной волны; я хотел затем схватить фашиста, дышащего рядом со мной, и прервать руками его жизнь, превозмочь навсегда это странное существо, родившееся где-то далеко, но пришедшее сюда, чтобы погубить меня. (39)Наружная стрельба и шорох земли, оседающей вокруг нас, мешали мне слушать дыхание Рудольфа Вальца, и он мог незаметно для меня удалиться. (40)Я понюхал воздух и понял, что от Вальца пахло не так, как от русского солдата,— от его одежды пахло дезинфекцией — и какой-то чистой, но неживой химией; шинель же русского солдата пахла обычно хлебом и обжитою овчиной. (41)Но и этот немецкий запах Вальца не мог бы помочь мне все время чувствовать врага, что он здесь, если б он захотел уйти, потому что, когда лежишь в земле, в ней пахнет еще многим, что рождается и хранится в ней,— и корнями ржи, и тлением отживших трав, и сопревшими семенами, зачавшими новые былинки,— и поэтому химический мертвый запах немецкого солдата растворялся в общем густом дыхании живущей земли.
(42)Тогда я стал разговаривать с немцем, чтобы слышать его.
(43)— Ты зачем сюда пришел? (44)— спросил я у Рудольфа Вальца.— Зачем лежишь в нашей земле?
(45)— Теперь это наша земля. (46)Мы, немцы, организуем здесь вечное счастье, довольство, порядок, пищу и тепло для германского народа, с отчетливой точностью и скоростью ответил Вальц.
(47)— А мы где будем? (48)— спросил я. (49)Вальц сейчас же ответил мне:
(50)— Русский народ будет убит, — убежденно сказал он. (51)— А кто останется, того мы прогоним в Сибирь, в снега и в лед, а кто смирный будет и признает в Гитлере божьего сына, тот пусть работает на нас всю жизнь и молит себе прощение на могилах германских солдат, пока не умрет, а после смерти мы утилизируем его труп в промышленности и простим его, потому что больше его не будет.
(52)Все это было мне приблизительно известно, в желаниях своих фашисты были отважны, но в бою их тело покрывалось гусиной кожей, и, умирая, они припадали устами к лужам, утоляя сердце, засыхающее от страха… (53)Это я видел сам не однажды.
(54)— Что ты делал в Германии до войны? (55)— спросил я далее у Вальца. (56)И он с готовностью сообщил мне:
(57)— Я был конторщиком кирпичного завода «Альфред Крейцман и сын». (58)А теперь я солдат фюрера, теперь я воин, которому вручена судьба всего мира и спасение человечества.
(59)— В чем же будет спасение человечества? (60)— спросил я у своего врага. (61)Помолчав, он ответил: — Это знает один фюрер.
(62)— А ты? (63)— спросил я у лежащего человека. (64)— Я не знаю ничего, я не должен знать, я меч в руке фюрера, созидающего новый мир на тысячу лет. (65)Он говорил гладко и безошибочно, как граммофонная пластинка, но голос его был равнодушен. (66)И он был спокоен, потому что был освобожден от сознания и от усилия собственной мысли. (67)Я спросил его еще: — А ты сам-то уверен, что тогда будет хорошо? (68)А вдруг тебя обманут?
(69)Немец ответил:
(По А.П. Платонову*)
* Андрей Платонович Платонов (наст. фамилия Климентов; 1899–1951) — русский советский писатель, прозаик, драматург, поэт, публицист.