Почему в наш век стремительного технического прогресса и внешних угроз мы всё чаще забываем о внутреннем, духовном измерении жизни? Именно эта тревожная проблема духовного оскудения общества и утраты культурных ориентиров поднимается в тексте Андрея Вознесенского.
Размышляя о судьбе культуры, автор обращается к образу ушедшего великого мыслителя Виктора Шкловского, которого он называет «последним из исчезающего вида «мамонтов культуры»». Описывая траурную церемонию, Вознесенский создает символичную картину: «Шкловский лежал на чёрно-красном постаменте, как золотое яйцо улетевшей Мысли». Этот пример-иллюстрация показывает, что с уходом таких людей, как Шкловский, Эйзенштейн и Тынянов, исчезает целый пласт высокой духовности, который невозможно воспроизвести или заменить. Смерть мыслителя становится знаком конца целой эпохи, «подвижников духа», которых автор называет «прорабами духа». Таким образом, Вознесенский подчеркивает, что утрата носителей подлинной культуры — это невосполнимая потеря для всего общества.
Далее публицист развивает свою мысль, переходя от конкретного случая к обобщению. Он проводит пугающую параллель между экологической катастрофой и катастрофой духовной: «В опасности не только внешняя среда, вековые леса и реки — экологическое угасание внутренней духовной среды куда опаснее, чем внешней». Автор ставит риторический вопрос: «чем измерить духовное обмеление, когда о Калигуле или Моцарте узнают лишь из видеокассет при почти поголовном непрочтении целиком «Войны и мира»?» Этот второй пример-иллюстрация раскрывает суть проблемы: общество, озабоченное измерением радиации и загрязнением озёр, совершенно не замечает страшного «духовного обмеления», которое проявляется в поверхностном, потребительском отношении к великим произведениям искусства и истории.
Смысловая связь между этими двумя примерами основана на противопоставлении. С одной стороны, автор показывает трагический, почти физический уход из жизни великого носителя культуры — человека, который сам был «живым музеем». Это потеря конкретная, видимая, вызывающая горе. С другой стороны, он живописует процесс разрушения культуры изнутри, который происходит незаметно, но является куда более опасным, так как ведёт к утрате способности понимать и ценить истинные ценности. В первом примере мы видим исход, финал, во втором — болезнь, которая этот финал и порождает. Именно через это противопоставление формируется понимание масштаба трагедии: внешняя, формальная утрата великого человека — лишь вершина айсберга, основание которого составляет всеобщее равнодушие к культуре.
Я полностью разделяю тревогу Андрея Вознесенского. Действительно, если общество перестаёт нуждаться в глубоком чтении, в осмыслении истории и искусства, оно неизбежно деградирует. Примером тому может служить современное увлечение краткими пересказами литературных шедевров в социальных сетях. Вместо того чтобы взять в руки том Толстого или Достоевского, молодые люди смотрят пятнадцатиминутные видео с пересказом содержания, лишая себя возможности погрузиться в мир авторской мысли, почувствовать красоту языка, пережить катарсис вместе с героями. Такое «духовное обмеление», о котором пишет Вознесенский, ведёт к тому, что целые поколения вырастают с плоскими, упрощёнными представлениями о мире, не способные к сложному нравственному выбору и эмпатии, которые воспитывает только настоящая, высокая культура. И если сегодня мы измеряем радиацию счётчиком Гейгера, то завтра, возможно, бессильно осознаем, что души людей опустели, а измерить этот вакуум уже нечем.
(2)Шкловский лежал на чёрно-красном постаменте, как золотое яйцо улетевшей Мысли.
(3)Горло свело от горя. (4)Прощавшиеся вглядывались в помолодевшее лицо и белый пушок, приставший к тонким губам, — но это были уже случайные черты. (5)Пытавшиеся поцеловать его становились на цыпочки, но не могли дотянуться до лба, вознесённого слишком высоко на ритуальном подиуме.
(6)Многие пришли проводить его. (7)Уход его, великого мыслителя, могучего читателя, подвижника духа под стать веку, совпал со сборами в дорогу нашего столетия, вступавшего в пору своего декабря. (8)15 лет, оставшиеся до финального свистка века, самого мощного по достижениям и чудовищности, заставляют взглянуть на события серьёзнее.
(9)Провожали последнего из исчезающего вида «мамонтов культуры» — какими были и Эйзенштейн, и Тынянов.
(10)Тревога за уходящую культуру — главная нота писем, пришедших после опубликования «Прорабов духа». (11)Странное дело… (12)Месяцы прошли, успела выйти книга под тем же названием, но почта продолжает идти. (13)Редакция газеты попросила меня высказаться по этому поводу.
(14)Радостно, что идея подвижников духа, обеспокоенность культурой взволновала столько сердец. (15)Пишут на редакцию, на Союз писателей, домой, называют имена своих бессребреников, «прорабов духа» и «прорабов нюха», указывают аварийные точки и пути исправления — значит, это совпало с их собственными мыслями, с активным началом в них, значит, они разделяют мысль о заповедности культуры, о том, что культура в опасности.
(16)В опасности не только внешняя среда, вековые леса и реки — экологическое угасание внутренней духовной среды куда опаснее, чем внешней. (17)При крахе первой погибнет вторая.
(18)Мы измеряем счётчиком Гейгера степень радиации, определяем загрязнение среды и обмеление озёр, но чем измерить духовное обмеление, когда о Калигуле или Моцарте узнают лишь из видеокассет при почти поголовном непрочтении целиком «Войны и мира»?
(19)Синие и белые ласточки писем, стремительные защитницы среды, обеспокоены оскудением культуры, в них страсть, тоска по истинным ценностям, за каждой строкой стоит судьба, из этих сотен пришедших писем складывается особый новый характер — «фанат культуры», некий транзистор идеи, проводник духа. (20)Это некий «меценат снизу», личность бескорыстная и героичная, порой неудобная для окружающих.
(По А.А. Вознесенскому*)
* Андрей Андреевич Вознесенский (1933—2010) — советский и российский поэт, прозаик, публицист.