Почему люди, столь разные по своему положению и характеру, иногда неожиданно сближаются? Что может разрушить стену отчуждения, которую возводит один человек, и привлечь его внимание к другому? Именно эта проблема – проблема зарождения дружбы и преодоления социальной дистанции – поднимается Корнеем Ивановичем Чуковским в предложенном тексте.
Позиция автора, от лица которого ведётся повествование, ясна. Чуковский убеждён, что подлинное сближение происходит не благодаря внешним атрибутам или попыткам угодить, а благодаря проявлению внутренней силы, искренней убеждённости и способности на бескорыстный, пусть и мальчишеский, поступок. Именно такой поступок может привлечь внимание даже самого замкнутого и, на первый взгляд, надменного человека, положив начало настоящей дружбе.
Чтобы обосновать эту точку зрения, обратимся к примерам из прочитанного текста. В начале повествования автор рисует образ Бориса Житкова, который казался рассказчику «самым замечательным существом на всём свете». Чуковский пишет: «Он же сидел далеко впереди, молчаливый, очень прямой, неподвижный, словно стеной отгороженный от всех остальных». Этот пример-иллюстрация показывает пропасть между мальчиками. Рассказчик, принадлежа к «Камчатке» – ватаге шумных мальчишек, – всеми силами пытался привлечь внимание Житкова, но тот «упорно уклонялся от всякого общения со мною». Этот пример свидетельствует о том, что внешние преимущества (лодка, телескоп, дрессированный пёс) и даже отчаянные выходки рассказчика не могли разрушить эту стену. Житков оставался недосягаемым, и никакие усилия не приводили к сближению.
Однако затем происходит эпизод, который в корне меняет ситуацию. Узнав от директора, что слово «отнюдь» устаревает, рассказчик решает «принять самые энергичные меры, чтобы предотвратить его смерть». Он уговаривает всех товарищей использовать это слово на уроках, за что его наказывают. Чуковский замечает: «Здесь не было озорства или дерзости – просто нам хотелось по мере возможности спасти безвинно погибавшее русское слово». Этот пример-иллюстрация демонстрирует искренний, хоть и наивный, порыв защитить родной язык. И именно после этого наказания происходит чудо: Житков, который всегда был «сдержан и молчалив», внезапно идёт рядом с рассказчиком. Автор подчёркивает: «Должно быть, в бестолковом эпизоде, о котором я сейчас рассказал, что-то полюбилось ему». Приведенный пример-иллюстрация говорит о том, что не показная бравада, а внутренняя убеждённость и смелость отстаивать свои принципы (пусть даже в форме детского бунта) оказались тем ключом, который открыл сердце замкнутого мальчика.
Смысловая связь между приведёнными примерами – противопоставление. В первом случае мы видим полное игнорирование рассказчика со стороны Житкова, несмотря на все старания последнего произвести впечатление. Во втором же случае, напротив, после искреннего, бескорыстного поступка, не рассчитанного на внешний эффект, Житков сам делает шаг навстречу. Именно благодаря этому противопоставлению становится очевидным: истинное расположение завоёвывается не попытками подражать или угождать, а проявлением подлинных чувств и убеждений.
Я согласен с позицией автора. Действительно, часто именно неожиданный поступок, в котором раскрывается внутренняя суть человека, способен растопить лёд в отношениях и привлечь к нему уважение. Вспомним роман Льва Толстого «Война и мир». Князь Андрей Болконский, поначалу относившийся к Пьеру Безухову с некоторым превосходством, начинает видеть в нём друга после того, как Пьер искренне, от души, высказывает свои мысли о Наполеоне и о войне, не боясь показаться смешным или неопытным. Этот порыв, этот внутренний свет ценится Андреем гораздо больше, чем светские манеры или положение в обществе.
Итак, история, рассказанная К.И. Чуковским, учит нас тому, что настоящая дружба начинается там, где есть место искренности и отваге. Не внешние регалии, а внутренняя смелость и верность своим убеждениям способны привлечь к нам сердца других людей и разрушить даже самые прочные стены отчуждения.
(3) Я принадлежал к той ватаге мальчишек, которая бурлила на задних скамейках и называлась «Камчаткой». (4) Он же сидел далеко впереди, молчаливый, очень прямой, неподвижный, словно стеной отгороженный от всех остальных. (5) Нам он казался надменным. (6) Но мне нравилось в нём всё, даже эта надменность. (7) Мне нравилось, что он живёт в порту среди кораблей и матросов; что все его дяди адмиралы; что у него есть собственная лодка, — и не только лодка, но и телескоп, и скрипка, и чугунные шары для гимнастики, и дрессированный пёс. (8) Обо всём этом я знал от счастливцев, которым удалось побывать у Житкова, а дрессированного пса я видел своими глазами: он часто провожал своего хозяина до ворот нашей школы, неся за ним в зубах его скрипку.
(9) Может быть, оттого, что у меня не было ни дядей-адмиралов, ни лодки, ни телескопа, ни учёного пса, Житков казался мне самым замечательным существом на всём свете, и меня тянуло к нему, как магнитом. (10) Мне импонировали его важность, молчаливость и сдержанность, ибо сам я был очень вертляв и болтлив и во мне не было ни тени солидности. (11) Случалось, что в течение целого дня он не произносил ни единого слова, и я помню, как мучительно я завидовал тем, кого он удостаивал своим разговором. (12) Мне совестно вспомнить, сколько я делал мальчишески неумелых попыток проникнуть в этот замкнутый круг, привлечь внимание Бориса Житкова какой-нибудь отчаянной выходкой. (13) Но он даже не глядел в мою сторону.
(14) Так шло дело месяца два или три. (15) Житков упорно уклонялся от всякого общения со мною. (16) Но тут произошёл один случай, неожиданно сблизивший нас.
(17) Началось с того, что наш директор, Андрей Васильевич Юнгмейстер, преподававший нам русский язык, повёл как-то речь о различных устаревших словах и упомянул между прочим словечко «отнюдь», которое, по его утверждению, уже отживало свой век и в ближайшие годы должно было неминуемо сгинуть. (18) Я от всей души пожалел умиравшее слово и решил принять самые энергичные меры, чтобы предотвратить его смерть и влить в него, так сказать, новую жизнь: упросил всю «Камчатку», около десятка товарищей, возможно чаще употреблять его в своих разговорах и на уроках. (19) Поэтому когда Юнгмейстер спрашивал у нас, например, знаем ли мы единственное число слова «ножницы», мы хором отвечали:
— Отнюдь!
(20) — А склоняются ли такие слова, как «пальто» или «кофе»?
(21) — Отнюдь!
(22) Здесь не было озорства или дерзости — просто нам хотелось по мере возможности спасти безвинно погибавшее русское слово. (23) Но Юнгмейстер увидел злокозненный заговор и, так как я кричал громче всех, вызвал меня к себе в кабинет и спросил, намерен ли я прекратить этот «бессмысленный бунт». (24) Когда же я по инерции ответил «отнюдь», он разъярился и приказал остаться на два часа после уроков.
(25) Отсидев эти два часа на подоконнике класса, я, голодный и сердитый, брёл домой.
(26) Отойдя довольно далеко от гимназии, я с удивлением увидел, что рядом со мною — Житков. (27) В руке у него была скрипка.
(28) «Задержался, должно быть, с учителем музыки», — подумал я. (29) Житков был сдержан и молчалив, как всегда, но в самом его молчании я чувствовал дружественность. (30) Должно быть, в бестолковом эпизоде, о котором я сейчас рассказал, что-то полюбилось ему. (31) Ни единым словом не выразил он мне одобрения, но уже то, что он шёл со мной рядом, я ощутил как выражение сочувствия.
(32) На углу Канатной он внезапно спросил:
— Грести умеешь?
(33) — Отнюдь... (34) То есть нет, не умею...
(35) — А править рулём?
(36) — Не умею.
(37) — А какой сейчас дует ветер? (38) Норд или Вест?
(39) Этого я тоже не знал. (40) Я не знал ничего ни о чём. (41) Я был уверен, что, увидев, какой я невежда, он отвернётся от меня и сейчас же уйдёт. (42) Но он продолжал молча шагать со мной рядом.
(По К.И. Чуковскому*)
* Корней Иванович Чуковский (1882—1969) — русский советский поэт, прозаик, переводчик, литературовед.