В жизни каждого человека наступает момент, когда он оказывается перед нравственным выбором, и от того, чем он будет руководствоваться, зависит не только его собственная судьба, но и судьбы близких ему людей. Именно эту проблему поднимает Михаил Александрович Шолохов в приведённом фрагменте романа «Тихий Дон». Писатель показывает, что в ситуации, когда нужно решить, остаться ли на пути насилия и крови или вернуться к мирной жизни, главным ориентиром для человека должна стать любовь к родному дому, к детям, тоска по которым оказывается сильнее любых искушений и страхов. Позиция автора заключается в том, что подлинный нравственный выбор совершается не разумом, а сердцем, и основан он на глубинной привязанности к семье и осознании ценности мирного существования.
Чтобы обосновать эту точку зрения, обратимся к примерам из прочитанного текста. Шолохов подробно описывает состояние Григория Мелехова, который после долгих скитаний вместе с бандой Фомина прячется в лесной землянке. Писатель акцентирует внимание на его внутренних терзаниях: «Он старался ни о чем не думать и не давать дороги к сердцу ядовитой тоске. Днем это ему удавалось, но длинными зимними ночами тоска воспоминаний одолевала его». Автор подчёркивает, что Григорий внешне держится мужественно, но по ночам его одолевают слёзы: «щеки его и отросшая за полгода густая борода были мокры от слез». Этот пример-иллюстрация свидетельствует о том, что разлука с родными, с детьми, с родным хутором становится для героя невыносимым страданием. Именно тоска по ним, а не страх наказания или рассудочные доводы, заставляет его снова и снова переживать прошлое и мечтать «походить бы ишо раз по родным местам, покрасоваться на детишек». Поясняя этот фрагмент, можно сказать, что душевная боль от потери связи с домом оказывается сильнее инстинкта самосохранения и привычки к опасной жизни, которую ведёт беглый бандит.
Второй важный пример-иллюстрация связан с кульминационным моментом возвращения Григория домой. После того как он решает оставить лес и идти в родной хутор, происходит сцена встречи с сыном Мишаткой. Шолохов показывает, как, увидев мальчика, Григорий «еле удержался, чтобы не побежать к нему», а затем, задыхаясь, окликает: «Мишенька!.. Сынок!..». И хотя сын сначала испуганно узнаёт в «бородатом и страшном на вид человеке» отца, Григорий опускается на колени, целует «розовые холодные ручонки» и повторяет только одно слово: «Сынок… сынок…». Автор этим подчёркивает, что весь ужас пережитого, вся кровь и грязь гражданской войны отступают перед этой встречей. Всё, что осталось у Григория в жизни, — это сын, «что пока еще роднило его с землей и со всем этим огромным, сияющим под холодным солнцем миром». Данный пример-иллюстрация говорит о том, что нравственный выбор, сделанный сердцем, приносит герою не облегчение, но возвращает его к единственной подлинной ценности — к семье, ради которой стоило отказаться от оружия и насилия.
Смысловая связь между приведёнными примерами — причинно-следственная. В первом примере показано мучительное внутреннее состояние Григория, вызванное тоской по дому; именно оно становится причиной его решения вернуться. Во втором примере мы видим результат этого решения — трогательную встречу с сыном, которая наполняет жизнь героя новым смыслом. То есть тоска по родным выступает двигателем нравственного выбора, а сам выбор приводит к обретению утраченного было мира в душе через воссоединение с семьёй. Благодаря такой связи становится ясно, что подлинные человеческие чувства способны преодолеть даже самые тяжёлые обстоятельства и указать верный путь.
Я согласен с позицией Михаила Александровича Шолохова. Действительно, в ситуации нравственного выбора важно прислушиваться не только к голосу разума или внешним обстоятельствам, но прежде всего к голосу сердца, к тем узам, которые связывают нас с близкими. Примером тому может служить судьба героя рассказа Михаила Шолохова «Судьба человека» Андрея Соколова. Пройдя через плен, потерю всей семьи, он всё же находит в себе силы усыновить осиротевшего мальчика Ванюшку. Этот поступок продиктован не выгодой или логикой, а глубокой человеческой потребностью любить и заботиться, которая и становится для него ориентиром в жизни. Как и Григорий Мелехов, Андрей Соколов делает свой выбор в пользу родственной души, отвергая озлобление и отчаяние.
Итак, Шолохов убедительно показывает, что нравственный выбор должен совершаться на основе самых прочных и светлых чувств — любви к семье, тоски по дому, стремления к миру. Только такие ориентиры способны вывести человека из тьмы насилия и отчуждения к свету подлинного человеческого счастья, которое, как оказывается, заключается в простом и вечном: в возможности обнять сына и переступить порог родного дома.
(3)Чтобы как-нибудь убить время, он целыми днями сидел на нарах, вырезывал из дерева ложки, выдалбливал миски, искусно мастерил из мягких пород игрушечные фигурки людей и животных. (4)Он старался ни о чем не думать и не давать дороги к сердцу ядовитой тоске.(5) Днем это ему удавалось, но длинными зимними ночами тоска воспоминаний одолевала его.(6) Он подолгу ворочался на нарах и не мог заснуть. (7)Днем никто из жильцов землянки не слышал от него ни слова жалобы, но по ночам он часто просыпался, вздрагивая, проводил рукою по лицу — щеки его и отросшая за полгода густая борода были мокры от слез.
(8)Ему часто снились дети, Аксинья, мать и все остальные близкие, кого уже не было в живых. (9)Вся жизнь Григория была в прошлом, а прошлое казалось недолгим и тяжким сном. (10)«Походить бы ишо раз по родным местам, покрасоваться на детишек, тогда можно бы и помирать», — часто думал он.
(11)На провесне как-то днем неожиданно заявился Чумаков.(12) Он был мокр по пояс, но по-прежнему бодр и суетлив. (13)Высушив одежду возле печурки, обогревшись, подсел к Григорию на нары.
—(14) Погуляли же мы, Мелехов, с той поры, как ты от нас отбился!(15) И под Астраханью были и в калмыцких степях… (16)Поглядели на белый свет! (17)А что крови чужой пролили — счету нету. (18)У Якова Ефимыча жену взяли заложницей, имущество забрали, ну, он и остервенился, приказал рубить всех, кто советской власти служит. (19)И зачали рубить всех подряд: и учителей, и разных там фельдшеров, и агрономов… (20)Черт-те кого только не рубили! (21)А зараз — кончили и нас, совсем, — сказал он, вздыхая и все еще ежась от озноба. — (22)Первый раз разбили нас под Тишанской, а неделю назад — под Соломным. (23)Ночью окружили с трех сторон, оставили один ход на бугор, а там снегу — лошадям по пузо…(24) С рассветом вдарили из пулеметов, и началось…(25) Всех посекли пулеметами. (26)Я да сынишка Фомина — только двое и спаслись.(27) (28)Он, Фомин-то, Давыдку своего с собой возил с самой осени. Погиб и сам Яков Ефимыч…(29) (30)На моих глазах погиб. Первая пуля попала ему в ногу, перебила коленную чашечку, вторая — в голову, наосклизь.(31) До трех раз падал он с коня. (32)Остановимся, подымем, посадим в седло, а он проскачет трошки и опять упадет. (33)Третья пуля нашла его, ударила в бок…(34) Тут уж мы его бросили. (35)Отскакал я на сотенник, оглянулся, а его уже лежачего двое конных шашками полосуют…
— (36)Что ж, так и должно было получиться, — равнодушно сказал Григорий.
(37)Чумаков переночевал у них в землянке, утром стал прощаться.
— (38)Куда идешь? — спросил Григорий.
(39)Улыбаясь, Чумаков ответил:
— (40)Легкую жизню шукать. Может, и ты со мной?
—(41) Нет, топай один.
— (42)Да, мне с вами не жить… (43)Твое рукомесло, Мелехов, — ложки-чашки вырезывать — не по мне, — насмешливо проговорил Чумаков и с поклоном снял шапку:
— (44)Спаси Христос, мирные разбойнички, за хлеб-соль, за приют.(45) Нехай боженька даст вам веселой жизни, а то дюже скучно у вас тут. (46)Живете в лесу, молитесь поломанному колесу — разве это жизня?
(47)Григорий после его ухода пожил в дубраве еще с неделю, потом собрался в дорогу.
—(48) Домой? — спросил у него один из дезертиров.
(49)И Григорий, впервые за все время своего пребывания в лесу, чуть приметно улыбнулся:
— (50)Домой.
— (51)Подождал бы весны. К Первому маю амнистию нам дадут, тогда и разойдемся.
— (52)Нет, не могу ждать, — сказал Григорий и распрощался.
(53)Утром на следующий день он подошел к Дону против хутора Татарского. (54)Долго смотрел на родной двор, бледнея от радостного волнения. (55)Потом снял винтовку и подсумок, достал из него шитвянку, конопляные хлопья, пузырек с ружейным маслом, зачем-то пересчитал патроны.(56) Их было двенадцать обойм и двадцать шесть штук россыпью.
(57)У крутояра лед отошел от берега.(58) Прозрачно-зеленая вода плескалась и обламывала иглистый ледок окраинцев.(59) Григорий бросил в воду винтовку, наган, потом высыпал патроны и тщательно вытер руки о полу шинели.
(60)Ниже хутора он перешел Дон по синему, изъеденному ростепелью, мартовскому льду, крупно зашагал к дому. (61)Еще издали он увидел на спуске к пристани Мишатку и еле удержался, чтобы не побежать к нему.
(62)Мишатка обламывал свисавшие с камня ледяные сосульки, бросал их и внимательно смотрел, как голубые осколки катятся вниз, под гору.
(63)Григорий подошел к спуску, — задыхаясь, хрипло окликнул сына:
— (64)Мишенька!.. Сынок!..
(65)Мишатка испуганно взглянул на него и опустил глаза.(66) Он узнал в этом бородатом и страшном на вид человеке отца…
(67)Все ласковые и нежные слова, которые по ночам шептал Григорий, вспоминая там, в дубраве, своих детей, — сейчас вылетели у него из памяти. (68)Опустившись на колени, целуя розовые холодные ручонки сына, он сдавленным голосом твердил только одно слово:
—(69) Сынок… сынок…
(70)Потом Григорий взял на руки сына. (71)Сухими, исступленно горящими глазами жадно всматриваясь в его лицо, спросил:
— (72)Как же вы тут?.. (73)Тетка, Полюшка — живые-здоровые?
(74)По-прежнему не глядя на отца, Мишатка тихо ответил:
—(75) Тетка Дуня здоровая, а Полюшка померла осенью… (76)От глотошной. (77)А дядя Михаил на службе…
(78)Что ж, вот и сбылось то немногое, о чем бессонными ночами мечтал Григорий. (79)Он стоял у ворот родного дома, держал на руках сына…
(80)Это было все, что осталось у него в жизни, что пока еще роднило его с землей и со всем этим огромным, сияющим под холодным солнцем миром.
(По М.А. Шолохову*)
* Михаил Александрович Шолохов (1905—1984) — русский советский писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе (1965). Фрагмент из романа «Тихий Дон».