«Как сохранить живое народное слово и подлинную культуру в потоке современности?» – такова проблема, которая интересует Ю.И. Коваля, автора предложенного текста. Его позиция заключается в следующем: подлинная культура, воплощённая в живом слове, традициях и искреннем творчестве, является неиссякаемым источником духовной силы и красоты, который необходимо бережно передавать из поколения в поколение, несмотря на всё отчуждение современного мира.
Чтобы обосновать позицию автора, обратимся к примерам из прочитанного текста. Ю.И. Коваль рассказывает о Борисе Викторовиче Шергине, который в московской квартире на Рождественском бульваре пел былины. Автор показывает, как «за окном громыхали трамваи и самосвалы, пыль московская оседала на стёклах, и странно было слушать музыку и слова былины, пришедшие из давних времён». Этот пример-иллюстрация свидетельствует о том, что Шергин был живым мостом между ушедшей эпохой народной культуры и шумным настоящим. Он не просто хранил фольклор как музейный экспонат, а оживлял его своим талантом певца и рассказчика, доказывая, что древнее слово сохраняет свою силу и способно звучать вопреки грохоту цивилизации.
Кроме того, Ю.И. Коваль акцентирует внимание на глубоком, почти утраченном чувстве языка, которым обладал Шергин. Автор приводит удивительный факт из воспоминаний писателя о старинном инвентаре, где вместо нашего поверхностного «белый» использовались оттенки «цвет сахарный, цвет бумажный, цвет водяной, цвет облакитный (облачный)», а вместо «красный» – «цвет жаркий (алый), цвет брусничный, цвет румяный». Приведённый пример-иллюстрация говорит о том, что истинная любовь к слову и культуре рождает невероятную точность и образность восприятия мира. Шергин, как и безымянный составитель того инвентаря, видел и чувствовал реальность тоньше и богаче, потому что опирался на живую, многовековую традицию народной речи, где каждое слово было наполнено конкретным смыслом и красотой.
Смысловая связь между приведёнными примерами – дополнение. В первом примере мы видим, как Шергин транслировал культурную традицию – через живое исполнение, через личное присутствие. Во втором же примере раскрывается внутренняя суть этой традиции, её глубина и содержательное богатство, которое и делало Шергина таким уникальным носителем. Именно благодаря этому формируется целостное представление о феномене Бориса Шергина: он был не просто исполнителем, а плотью от плоти того мира, где слово, цвет, звук и жизнь были неразделимы.
Я полностью согласен с точкой зрения Ю.И. Коваля. Действительно, подлинная культура – это не набор застывших догм, а живой организм, который питается искренностью, преемственностью и любовью. Её сохранение – это труд, требующий не архивного, а сердечного отношения. Например, вспоминается история семьи потомственных гончаров из-под Вологды, которых я видел в одной телепередаче. Отец учил сына не по учебникам, а у круга, давая в руки глину и повторяя присказки и песни, которые пел ещё его дед. Этот ритуал, это «укатывание» мастерства в живом общении, как «укатывал» свои рассказы на слушателе Шергин, и есть та самая нить, что связывает поколения. Когда сын впервые самостоятельно вынул из печи синий, «кобель синий», по-шергински говоря, кувшин, он почувствовал не просто радость творца, а причастность к чему-то большему – к роду, к земле, к её истории. Это и есть «веселье сердечное», о котором говорил старый помор.
Итак, проблема сохранения культурного наследия, поднятая автором, вечна и остра. Прогресс с его «трамваями и самосвалами» неизбежен, но он не должен вытеснять тихий, но мощный голос традиции. Такие люди, как Борис Шергин, напоминают нам, что подлинная красота и сила – в корнях, в чистоте искреннего слова, в умении слышать и передавать дальше ту самую «музыку… из давних времён». Их жизнь и творчество становятся тем самым чистым родником в море литературы и жизни, который не даёт нам забыть, кто мы и откуда.
(2)До того хорошо было у Шергина, что мы порой забывали, зачем пришли, а ведь пришли, чтоб послушать самого хозяина. (3)Борис Викторович Шергин был великий певец.
(4)За окном громыхали трамваи и самосвалы, пыль московская оседала на стёклах, и странно было слушать музыку и слова былины, пришедшие из давних времён:
А и ехал Илия путями дальными,
Наехал три дороженьки нехоженых...
(5)Негромким был его голос. (6)Порою звучал по-старчески, порой по-юношески свежо.
(7)На стене, над головой певца, висел корабль, вернее модель корабля. (8)Её построил отец Бориса Викторовича — архангельский помор, корабел, певец, художник. (9)И сам Борис Викторович был помор архангельский, корабел, певец и художник, и только одним отличался он от отца: Борис Викторович Шергин был русский писатель необыкновенной северной красоты, поморской силы.
(10)Вот слова из его автобиографии: «...И в устных моих рассказах, и в книгах моих сохраняю я особенности северной речи, и слушатели и читатели мои ценили и ценят этот мой стиль.
(11)В богатстве русского языка можно убедиться, не только слушая живую речь.
(12)Приведу такой факт: из Соловков привезены были сундуки с церковными облачениями. (13)На одном из сундуков была позднейшая наклейка «Белые одежды». (14)На первый взгляд все одежды были белые. (15)Но был к сундукам приложен старый инвентарь, и у составителя, человека XVIII века, вкус и взгляд были более глубокие и тонкие, чем у нас. (16)Наше поверхностное понятие «белый» он заменяет словами: цвет сахарный, цвет бумажный, цвет водяной, цвет облакитный (облачный).
(17)На другом сундуке тоже новейшая наклейка «Красный цвет». (18)Но старинный составитель инвентаря вместо слова «красный» пишет: цвет жаркий (алый), цвет брусничный, цвет румяный.
(19)Таково же определение тонов жёлто-зелёных: цвет светло-соломенный, цвет травяной, цвет светло-осиновый.
(20)Слово «красный» употреблялось в смысле «красивый». (21)Народ и сейчас говорит: “красная девица”, “Красная площадь”.
(22)Знание живописи, истинная любовь к художеству светятся во многих рассказах Шергина. (23)Меня по молодости бесконечно веселило, как Борис Викторович переделывает названия красок: «кобель синий» или «нутро маринино». (24)Художники догадаются, что это кобальт и ультрамарин. (25)А ещё у него были не только белила, но и «желтила».
(26)Борис Викторович знал, что я всерьёз занимаюсь живописью. (27)Бывало, я жаловался: дескать, меня ругают, зачем я разбрасываюсь — или уж пиши, или рисуй.
(28)— Что уж дураков-то слушать? — успокаивал меня Шергин. (29)— Мне бы сейчас в руки кисть… (30)Как душа просит. (31)Живопись — это как еда, питьё, нет, это — жизнь живая…
(32)В те пролетевшие дни я подготовил книжку под названием «Чистый Дор».
(33)Некоторые короткие рассказы я читал Борису Викторовичу. (34)Он слушал ласково, смеялся, никогда не делал никаких замечаний. (35)Иногда глаза его становились не такими внимательными, и я это место в рассказе подчёркивал и спрашивал потом:
(36)— Здесь переделать?
(37)— Укатать.
(38)Он редко говорил «обкатываю» про свои рассказы. (39)Он их «укатывал» на слушателе или «улаживал».
(40)— Мне кажется, в море литературы, — говорил он, — как и в море вообще, текут реки. (41)Много чистых родников и много мутных потоков. (42)В Архангельске, где я родился, провёл молодость, юность, живо было устное народное творчество. (43)Кругом там пели ещё былины и рассказывали сказы, предания. (44) В молодости я при случае где-нибудь в знакомой семье пел былины, передавал так, как сам слышал. (45)Но вообще молодые не пели былины, это считалось делом стариков. (46)Мы рассказывали сказки. (47)Говорят, что в детстве усвоил, то остаётся на всю жизнь. (48)А я усвоил в детстве подлинное былинное звучание, сказы северные, подлинные. (49)Вот так в самом начале я передавал услышанное от старшего поколения устное слово...
(50)Борис Викторович, конечно, знал, что я иногда записываю наши разговоры.
(51)Он относился к этому одобрительно, считал, что и они в Архангельске, в детстве, так относились к рассказам своих стариков. (52)Речь его старался я записывать дословно, даже с повторами. (53)Он помогал в этом, иногда замолкал, задумывался.
(54)Ему было очень одиноко в последние годы, он радовался любому гостю, слушателю. (55)И всё-таки, беседуя со мной — сейчас я понимаю, — он всё говорил не просто так, он меня немного зачем-то воспитывал.
(56)— Сколько писателей — столько рассказов. (57)Если уж писатель пожелает что-то отписать — обязательно отпишет и скажет: взято из жизни. (58)А ведь не разберёшься: искренне это или нет? (59)Как же разобраться? (60)Выдаёт неверное слово.
(61)«А дни, как гуси, пролетали». (62)Он очень любил эту фразу. (63)Во многих, многих его рассказах снова встречаемся мы с ней — и тронет душу печаль, которую Борис Викторович называл «весельем сердечным».
(64)Был однажды день. (65)Осенний, сентябрьский. (66)Солнце пронизало редеющую листву. (67)Легко опускались на бульвар листья, и долго, как в путешествие, шли мы с Борисом Викторовичем к лавочке. (68)Наметили третью, да не добрались, сели передохнуть на вторую.
(69)Борис Викторович всегда-то был светлый, а в этот день, наверное, светлейший.
(70)— Скоро гуси полетят, — говорил он, — с гусиной земли, а уж мне-то — на гусиную землю.
(71)Я засмеялся, стараясь не понять, что такое гусиная земля, сказал, что это он в мечтаниях полетит на родной Север. (72)А он называл землю, где покоятся души поморов.
(73)Проходили годы, и вот я — один из самых молодых его друзей — стал одним из немногих. (74)Уже обращаются ко мне как к знатоку, а всё моё знание — преданность старшему другу.
(По Ю. И. Ковалю)