«ПЕРЕПИСАТЬ ПРОБЛЕМНЫЙ ВОПРОС» – такова проблема, которая интересует Виктора Петровича Астафьева, автора предложенного текста. Его позиция заключается в следующем: величие литературы и её творца определяется не только художественным мастерством, но и глубочайшей ответственностью перед жизнью, правдой и читателем, а современное равнодушие к этому наследию губительно для души и культуры. Виктор Астафьев считает, что подлинная литература требует от писателя огромной внутренней работы и нравственной чистоты, а от читателя – не праздного потребления, а трепетного, вдумчивого приобщения.
Чтобы обосновать позицию автора, обратимся к примерам из прочитанного текста. В.П. Астафьев рассказывает о своём детском потрясении от рассказа Л.Н. Толстого «Кавказский пленник». Он отмечает: «Это было такое потрясение, что я долго не мог ничего более слушать и воспринимать, с криком вскакивал по ночам и всё время пытался пересказать жуткую историю…». Этот пример свидетельствует о том, что подлинное искусство способно оставить в душе человека неизгладимый, огненный след, пробудить в нём первые ростки творческого начала и сочувствия. Именно так, через личное потрясение и сопереживание, происходит приобщение к великой традиции, о чём прямо говорит автор: «Возможно, тяга к творчеству началась с того, что в детстве искоркой занявшегося желания поведать услышанное».
Кроме того, Астафьев акцентирует внимание на противопоставлении глубины толстовского гения и поверхностности современного восприятия. Описывая свой визит в Ясную Поляну, он с горечью пишет о посетителях: «Посетители чего-то жевали, фотографировались на память, хохотали, припоминали какие-то сплетни о Толстом, а главным образом — о жене его и детях…». Приведённый пример-иллюстрация говорит о том, что место, освящённое титаническим трудом и духовными поисками, для многих превратилось в обычную туристическую точку для «полезного» убивания времени. Этим автор подводит нас к мысли о трагическом разрыве между масштабом личности творца и мелкостью, равнодушием толпы, утратившей способность к благоговению и серьёзному диалогу с наследием.
Смысловая связь между приведёнными примерами – противопоставление. В первом примере показано, как мощь и правда художественного слова рождают в душе ребёнка живой, преображающий отклик, закладывают фундамент личности. В то время как во втором примере демонстрируется, как это же самое наследие в глазах бездумной толпы обесценивается, становится фоном для суеты и развлечения. Именно благодаря этому резкому контрасту формируется ясное представление о центральной проблеме текста: о пропасти между священным смыслом творчества и кощунственным к нему отношением в мире потребительства.
Я полностью согласен с точкой зрения Виктора Петровича Астафьева. Действительно, встреча с великой литературой – это всегда труд души, требующий внутренней тишины и готовности к преображению, а не развлекательная экскурсия. Примером, подтверждающим эту мысль, может служить творчество самого Астафьева. В своих «Последних поклонах» и «Царь-рыбе» он с той же толстовской беспощадностью к правде и ответственностью за слово исследовал глубины русской души и трагедию отрыва человека от природы и корней. Его книги – не лёгкое чтение, они заставляют страдать, думать и очищаться, что и есть признак подлинной, ответственной литературы.
Итак, размышления Виктора Астафьева заставляют нас с новой остротой осознать, что классика – не музейный экспонат, а живой духовный кислород. Писатель несёт величайшую ответственность за каждое написанное слово, а читатель – за то, как он это слово воспринимает. Без благоговения, без страха и любви к труду гениев, как говорит автор, «занимаюсь той же работой, которой занимался Он», невозможно ни понять прошлое, ни создать что-то достойное в настоящем. Сохранение этой связи, этого трепетного диалога – вопрос сохранения самой человечности в нашем мире.
(1)Одно из самых ярких воспоминаний моего детства по какому-то капризу судьбы или закономерности её связано со Львом Николаевичем Толстым. (2)В деревенской школе, куда я пошёл учиться в первый класс осенью тысяча девятьсот тридцать второго года, приезжий учитель прочёл нам рассказ о Жилине и Костылине. (3)Это было такое потрясение, что я долго не мог ничего более слушать и воспринимать, с криком вскакивал по ночам и всё время пытался пересказать жуткую историю о двух русских солдатах, бежавших из плена всем, кто желал её слушать. (4)Бабушка, слvшая меня. не раз плакала и повторяла «Вот она какая жизнь-то человеческая. чего только в ней не натерпелись и не натерпишься...». (5)С тех пор я не перечитывал рассказ Льва Николаевича Толстого «Кавказский пленник», и перечитывать не буду, ибо живёт он во мне каким-то давним отделенным от всего остального прочитанного и услышанного. ярким озарением, и мне всё ещё хочется пересказывать бесхитростную и, может быть, самую романтическую историю. нашей русской литературе. (6)Возможно тяга к творчеству началась с того, что в детстве искоркой занявшегося желания поведать услышанное, что-то, конечно же добавляя от себя. (7)Самое любимое моё произведение у Льва Николаевича - «Хозяин и работник». (8)Оно не только совершенно по исполнению. но ещё и поучительно для нас, ныне работающих пером, в том смысле, что в угоду литературной схеме нельзя попускаться жизненной правдой. (9)Уверен, что в исполнении большинства современных отечественных писателей «ХОЗЯИН» никогда не вернулся бы спасать «работника», не замёрз бы сам, наоборот сделал бы всё, чтоб погубить «Эксплуатируемого», ибо есть он в нашем понимании «паразит», а у паразита какой может быть характер, какое «нутро»?! (10)Только тёмное, гнилое, паразитское! (11)Великий же писатель и мыслитель видел и понимал человека во всей его объёмности, со всеми его сложностями и противоречиями, порой чудовищными. (12)Вот в этом. на мой взгляд. и заключается традиция Толстого воспитанного, кстати сказать, на традициях зрелой русской литературы, которая уже существовала до него и величие которой он приумножил и поднял на тaкую высоту, до которой надо всем нам тянуться и тянуться, чтобы заглянуть в её беспредельные глубины. (13)За жизнь свою я перечитывал «Войну и мир» раз пять. (14)Самое яркое впечатление было, когда я читал эту книгу в госпитале. (15)Те ощущения, та боль какие я пережил, читая «Войну и мир» на госпитальной койке, больше не повторялись. (16)Но каждое следующее прочтение романа открывало мне новые ранее не увиденные и неизвестные «пласты», ибо сама эта книга, как Жизнь как Земля, велика, загадочна и сложна. (17)Лет десять назад я — наконец-то! — решился съездить в Ясную Поляну и был потрясён равнодушием и праздностью толпы, жидким потоком плавающей по аллеям, дорогам и тропинкам усадьбы. (18)Посетители чего-то жевали фотографировались на память, хохотали, припоминали какие-то сплетни о Толстом а главным образом — о жене его и детях.. (19)Уже в сумерках я пришёл к могиле Толстого, постоял над нею, потом дотронулся до холодной, очерствело-осенней травы ладонью и вышел на дорогу. (20)В Тулу я шёл пешком, ещё и ещё переживал ощущения того строгого покоя. коим наполнены были леса, перелески и рощи усадьбы, той задумчивой тишины, какая осенями была здесь при Льве Николаевиче, и вот продолжилась во времени, коснулась моей души. (21)И мне тоже сделалось спокойно. (22)Суета как бы отхлынула от меня, и, казалось, уже не закрутит, не завертит более, чувство, печальное ЧУВСТВО зрелого возраста вселилось в меня тогда, и думалось мне, что я способен и буду делать добро, только добро... (23)Больше я не бывал в Ясной Поляне и боюсь туда поехать, боюсь встретить жующих, хохочущих и снимающихся на карточки праздных людей, коим всё равно где бывать, в какой «книге отзывов» ставить автограф, что слышать, лишь бы «полезно» убить время. (24)И ещё я боюсь, очень боюсь не выдержать сурового мыслителя и творца, с которым дано мне было счастье родиться в одной стране — России. (25)Живёт во мне вечное сознание любви и страха: я занимаюсь той же работой, которой занимался Он! (26)Так какая же должна быть огромная ответственность во мне и во всех нас, ныне живущих за землю, за которую Он пахал, за работу, которую Он так свято, мудро и мученически выполнял?!
(По В. Астафьеву)