Проблему роли искусства и живописи в восприятии мира ставит в своём тексте Михаил Пришвин. Как способно творчество художника изменить наше видение окружающей действительности? Именно этот вопрос интересует писателя.
Позиция автора заключается в убеждении, что истинное искусство не просто отражает мир, а открывает человеку новые, не замеченные ранее границы реальности, заставляет по-новому чувствовать жизнь и стремиться к внутреннему совершенству. «Для искусства годится только тот материал, который завоевал место в сердце», – пишет Пришвин, подчёркивая глубоко личный, преображающий душу характер подлинного творчества. Живопись важна не только тем, что «помогает увидеть и полюбить краски и свет», но и тем, что «художник часто замечает то, чего мы совсем не видим».
Чтобы обосновать свою точку зрения, автор обращается к ярким примерам из мира живописи. Он рассказывает историю о французском художнике Клоде Монэ, написавшем Вестминстерское аббатство в лондонский туманный день. «На его картине готические очертания аббатства едва выступают из тумана», но главное – Монэ изобразил туман багровым. Это вызвало сначала возмущение лондонцев, считавших, что «цвет тумана серый». Однако, «возмущавшиеся, выйдя на лондонские улицы, вгляделись в туман и впервые заметили, что он действительно багровый». Этот пример-иллюстрация свидетельствует о том, что взгляд художника, его индивидуальное восприятие могут быть настолько точными и проницательными, что открывают людям истинную суть явления, которую они раньше игнорировали из-за привычки и стереотипов. Монэ не выдумал цвет, он его увидел и показал другим, став, по ироничному замечанию автора, «создателем лондонского тумана».
Кроме того, Пришвин акцентирует внимание на личном опыте восприятия, изменённого искусством. Он признаётся, что увидел «всё разнообразие красок русского ненастья» только после картины Левитана «Над вечным покоем». До этого «ненастье было окрашено в моих глазах в один унылый цвет». Но Левитан «увидел в этом унынии некий оттенок величия, даже торжественности, и нашёл в нём много чистых красок». Этот пример-иллюстрация говорит о том, что искусство способно не просто показать новое, но и преобразить внутренний мир человека, изменить его эмоциональное отношение к явлениям. Автор подводит нас к мысли, что после этого открытия ненастье перестало его угнетать, он полюбил его за чистоту воздуха, «оловянную рябь рек» и даже начал ценить уютные «простые земные блага», которые особенно дороги в такую погоду.
Смысловая связь между приведёнными примерами – аналогия, переходящая в обобщение. В первом случае Монэ открывает людям объективную, но не замечаемую ими деталь реальности – цвет тумана. Во втором – Левитан раскрывает перед рассказчиком субъективную, эмоциональную и философскую глубину явления, научая видеть величие в унынии и находить красоту там, где её, казалось бы, нет. Оба примера, будучи похожими по своей сути (художник видит больше), демонстрируют разные границы влияния искусства: от коррекции зрительного восприятия до преображения душевного состояния. Именно благодаря этому формируется целостное представление о том, что «почти каждый художник… открывает нам новые черты действительности», как обобщает сам автор.
Я полностью согласен с позицией Михаила Пришвина. Действительно, великие произведения искусства выступают проводниками в неизведанные области реальности и собственной души. Они учат нас внимательности, чувственности и глубокому переживанию мира. Например, глядя на звёздную ночь Ван Гога с её вихревыми кипарисами и динамичными спиралями света, мы начинаем ощущать не статичный астрономический объект, а живую, полную скрытой энергии вселенную. Эта картина меняет наше восприятие ночного неба, наполняя его эмоциональным содержанием и почти осязаемым движением, которого мы раньше не замечали. Так искусство становится ключом, отпирающим дверь в более богатый и осмысленный мир.
Итак, размышляя над текстом Пришвина, приходишь к выводу, что истинная ценность живописи и искусства в целом заключается в их способности быть «открывателями». Они обостряют наши чувства, очищают душу, как об этом говорит автор, описывая впечатление от картин в Дрезденской галерее, и заставляют «стремиться к чистоте, силе и благородству собственных помыслов». Таким образом, искусство – это не украшение жизни, а мощный инструмент её познания и преображения, без которого наш внутренний и внешний мир был бы значительно беднее.
(3)Живопись важна для прозаика не только тем, что помогает ему увидеть и полюбить краски и свет. (4)Живопись важна ещё и тем, что художник часто замечает то, чего мы совсем не видим. (5)Только после его картин мы тоже начинаем это видеть и удивляться, что не замечали этого раньше.
(6)Французский художник Монэ приехал в Лондон и написал Вестминстерское аббатство. (7)Работал Монэ в обыкновенный лондонский туманный день. (8)На его картине готические очертания аббатства едва выступают из тумана. (9)Написана картина виртуозно.
(10)Когда картина была выставлена, она произвела смятение среди лондонцев, которые были поражены, что туман у Монэ окрашен в багровый цвет, хотя даже из хрестоматий было известно, что цвет тумана серый. (11)Дерзость Монэ вызвала сначала возмущение. (12)Но возмущавшиеся, выйдя на лондонские улицы, вгляделись в туман и впервые заметили, что он действительно багровый.
(13)Тотчас начали искать этому объяснение. (14)Согласились на том, что красный оттенок тумана зависит от обилия дыма. (15)Кроме того, этот цвет туману сообщают красные кирпичные лондонские дома.
(16)Но как бы там ни было, Монэ победил. (17)После его картины все начали видеть лондонский туман таким, каким его увидел художник. (18)Монэ даже прозвали «создателем лондонского тумана».
(19)Если обращаться к примерам из своей жизни, то я впервые увидел всё разнообразие красок русского ненастья после картины Левитана «Над вечным покоем». (20)До тех пор ненастье было окрашено в моих глазах в один унылый цвет. (21)Вся тоскливость ненастья и вызывалась, как я думал, именно тем, что оно съедало краски и заволакивало землю мутью.
(22)Но Левитан увидел в этом унынии некий оттенок величия, даже торжественности, и нашёл в нём много чистых красок. (23)С тех пор ненастье перестало угнетать меня. (24)Наоборот, я даже полюбил его за чистоту воздуха, холод, когда горят щёки, оловянную рябь рек, тяжёлое передвижение туч. (25)Наконец, за то, что во время ненастья начинаешь ценить простые земные блага – тёплую избу, огонь в русской печи, писк самовара, сухую солому на полу, застланную грубым рядном для ночлега, усыпительный шум дождя по крыше и сладкую дремоту.
(26)Почти каждый художник, к какому бы времени и к какой школе он ни принадлежал, открывает нам новые черты действительности.
(27)Мне посчастливилось несколько раз быть в Дрезденской галерее. (28)Помимо «Сикстинской мадонны» Рафаэля, там есть много картин старых мастеров, перед которыми просто опасно останавливаться: они не отпускают от себя. (29)На них можно смотреть часами, может быть, сутками, и чем дольше смотришь, тем шире нарастает непонятное душевное волнение. (30)Оно доходит до той черты, когда человек уже с трудом удерживает слезы.
(31)В чём причина этих непроливающихся слёз? (32)В том, что в этих полотнах – совершенство духа и власть гения, заставляющего нас стремиться к чистоте, силе и благородству собственных помыслов.
(33)При созерцании прекрасного возникает тревога, которая предшествует нашему внутреннему очищению. (34)Будто вся свежесть дождей, ветров, дыхания цветущей земли, полуночного неба и слёз, пролитых любовью, проникает в наше благодарное сердце и навсегда завладевает им.
(По М. Пришвину)