Влияние живописи по тексту Каверина

Среди моряков, с которыми я познакомился на Северном флоте, меня особо заинтересовал капитан-лейтенант Гурамишвили.

Впервые я увидел человека, который так тонко понимал войну. Он познакомился с ней на суше и на море, в Пинских болотах и в горах Заполярья. Он говорил о ней точно, бесстрастно, вполне откровенно.


Он был человеком военным в полном значении этого слова. Казалось, он не желал даже и думать о том, что будет делать после победы, которой были отданы все его силы. Как-то я опросил его об этом и прибавил, что это кажется мне вполне естественно. Люди, держащие в руках оружие, ежедневно, ежечасно глядящие в лицо смерти, не думают о будущем. Нет ни времени, ни охоты.

- Вы ошибаетесь, - ответил он. - Думают, и даже очень. Что значит будущее? У каждого свои надежды и планы, но для всех эта победа – возвращение домой, новая жизнь. Будущее будет прекрасным, - с волнением добавил он. - Не может быть иначе после всего, что испытал народ. Он знает это и он заботится о будущем, может быть, инстинктивно. Хотите, я расскажу вам одну историю? Судите сами, прав я или нет...

Это было весной 1942 года. Мы дрались на суше, обороняя П. Старинный городок с дикими садами, с перепутанными улочками, осыпанными в эти дни розовато-белым нежным цветом черешни. По одной из этих улочек, Нижней Замковой, шла линия фронта. Среди развалин древней крепости на восточной окраине был мой командный пункт. Я командовал отрядом. И вот однажды под утро, когда, еще не очнувшись от короткого тревожного сна, я сидел над картой, отмечая крестиками дома, из которых были выбиты немцы, ко мне привели маленького старичка в широкополой шляпе.

Седой, бледный, в длинном засыпанном штукатуркой пальто, небритый, он произвел на меня впечатление полусумасшедшего человека, но это было далеко не так. Например, очень толково он объяснил мне, кто он такой и дело, «по которому, - вежливо сказал он, - я осмелился вас беспокоить».

Это был заведующий городским музеем в П.
- Моя фамилия Перчихин, - сказал он, - и я являюсь потомком тех купцов Перчихиных, в древнем здании которых я основал музей.

Отрекомендовавшись таким образом, он стал излагать свое дело.
- В музее, - объяснил он, - осталось немало ценных произведений искусства, но среди них есть один бесподобный шедевр, который необходимо вывезти, потому что история не простит нам, если он попадет в руки варваров, каковыми являются немцы.

Я спросил, что это за шедевр, и он отвечал, что имеет в виду картину великого венецианского живописца Тициана.

Тициан в П.! Я уже собирался было вежливо проводить этого потомка купцов Перчихиных, но он остановил меня.
- Вам кажется маловероятным, что картина Тициана находится в П., но П., как известно, лежит недалеко от старой границы. В 1918 году, когда напутанные буржуа бежали в капиталистические страны, их не раз задерживали на границе, и художественные ценности, которые они вывозили, передавались в городской музей. Разумеется, на Тициана претендовал Ленинград, но я запротестовал и покойный Луначарский поддержал меня, сказав: «Маленькие города имеют право на большое искусство».

Представьте себе обстановку, в которой происходил этот разговор. Немцы уже начали свой методический обстрел из танков, на этот раз подошедших к нам очень близко. Комья земли, осколки, камни залетали в блиндаж, а маленький гриб в длиннополом пальто, цитируя древних и новых авторов, невозмутимо рассказывал о Тициане.

Я задумался. В конце концов, здесь не было ничего невозможного. Как раз накануне наш врач просил меня послать кого-нибудь за медикаментами, которые, как и Тициан, остались у немцев и в которых мы нуждались не меньше, чем в Тициане. Вот оба и взять разом, медикаменты и Тициана!

Я вызвал лейтенанта Норкина из разведотряда, которого знал давно. Он был ленинградец из училища Фрунзе, черный, маленького роста, на вид комнатный человечек, а на деле лихой и остроумный разведчик. Кстати, он отлично рисовал. Кто же еще должен был выручить из беды бессмертного Тициана?

Ночью, прихватив заведующего музеем, который решительно отказался сменить на шлем свою широкополую шляпу, лейтенант отправился за линию фронта на трофейной машине. К утру он вернулся слегка озадаченный. Он привез и медикаменты, и Тициана, но заведующий музеем, к сожалению, остался в П. навсегда.

- Картина оказалась у него на дому, - доложил лейтенант. - И мы подъехали и взяли ее, но он в это время стал таскать еще какое-то свое барахло и его хлопнули так, что назад пришлось возвращаться с боем.

У меня был прекрасный пистолет, я снял его и отдал лейтенанту. Пластинку с надписью: «За образцовое выполнение боевого задания» мы с ним через полгода заказали в Москве.

Свернутое трубкой большое полотно лежало в машине среди бинтов, спирта, ваты и пакетиков стрептоцида. Мы развернули его и ахнули. Чёрт знает, как это было хорошо! В саду под цветущими яблонями стояли большие столы, на которых лежали груды мяса, масла, хлеба и битой птицы. Крестьяне и крестьянки водили хоровод и пели, веселились, потные, здоровые, в праздничных разноцветных одеждах. В стороне у бочонка, украшенного факелом, солдат в огромных ботфортах пил вино, и красная струя лилась на его кожаный мундир. Фонари висели на деревьях. Это был сельский бал, праздник весны, великолепная вещь, от которой сразу веселее становилось на сердце. Так хотелось замешаться в эту толпу, танцевать и пить из бочки вино, закусывая ломтем хлеба и головкой лука.

В конце мая мы оставили П. Уходя, мы, как говорится, дали пить немцам. Недаром в своих приказах командир корпуса генерал Зегржт обещал за каждого убитого моряка недельный, а за живого – двухнедельный отпуск. Нужно было пробиваться к своим. Через беревянские леса, борщевские болота.

И стал он подробно рассказывать об этом походе. О нём в свое время писали в газетах.

Мы прошли с боями более тысячи километров. Хлеба не было, мы коптили конину на кострах, ели и сырую, когда нельзя было разводить костры. Лес, лес, к сожалению, еще пустой, ни грибов, ни ягод.

Но вернемся к Тициану. Это был только кусок полотна, который был нам, кажется, совершенно не нужен. Его нельзя было съесть, из него нельзя было стрелять. Пока у нас еще были лошади, Тициана подвязывали к седлу. Мы съели лошадей, и теперь приходилось таскать его на руках. Дьявольски неудобно, ребята ругались. А что, если бросить в лесу это большое, тяжелое полотно, на котором были нарисованы какие-то танцующие люди?

Но вот однажды лейтенант Норкин развернул картину и показал ее краснофлотцам. Что было! Мой отряд состоял из простых ребят. Едва ли кто-нибудь из них прежде слышал о Тициане, да и не до искусства было нам в эти дни. Но точно свет упал на суровые, похудевшие лица. Все, кажется, исчезло - голод, грязь, смертельная усталость, опасность, притаившаяся за каждым кустом. Перед нами была жизнь с ее здоровьем и счастьем, которыми были полны эти счастливые танцующие люди.

Совершенно ясно, что они были за нас, и за нас был художник, нарисовавший этого смешного усатого солдата, который пил вино, проливая его на мундир, и чудных девушек, водивших хоровод, и великолепную битую птицу, которую мы будем еще есть, каким бы это ни казалось чудом.

Мы еще будем есть ее, черт возьми! И будем пить вино и плясать под яблонями, на которых висят фонари. В боевых машинах мы проедем по улицам Москвы, и девушки не хуже тех, что нарисовал художник, будут встречать нас с цветами, и повсюду, куда ни кинешь взгляд, будут цветы и цветы. Под прострелянными знаменами мы отдадим командующему последний рапорт – война кончена, мы победили!

Я, кажется, слегка ударился в поэзию, но это было. Уверяю вас, не сон, не видение предстало перед глазами усталого бойца. Они провели в дремучем лесу много километров голодного похода. Нет, именно эта мысль о будущем родилась, как боевой приказ, который нужно выполнять, как бы это ни было трудно.

Это было тяжелое время. Немцы преследовали нас, не раз пытались окружить, устраивали засады. Мы еще не связались с партизанами и, следовательно, отчаянно голодали. В отряде были раненые. Мы тащили их, чуть не падая от усталости и истощения. По уже никому не приходило в голову избавиться от неудобной, тяжелой трубки полотна, которую к тому же пришлось завернуть в один из наших немногих плащей-палаток.

Теперь, наряжая на ночь караул, мы ставили часового к Тициану. Мы берегли его, как знамя. Я сказал, что нам было трудно. Но, вероятно, нам было бы еще труднее, если бы с нами не было этой картины. Однажды, переправляясь через Десну, мы чуть не потеряли ее. Краснофлотец, которому было поручено захватить Тициана, был убит, и картина осталась на левом берегу, в то время как весь отряд был уже па правом. Я вызвал охотника, и трое ребят под командой лейтенанта Норкина вернулись за картиной.

Без сомнения, они шли на верную смерть. Было уже совершенно светло, а мы переправлялись ночью, но чёрта с два! Оставить фрицам этого усатого солдата в кожаном мундире, этих здоровых танцующих девушек, битую птицу и вообще всю эту прекрасную богатую жизнь? Подарить фашистам наше будущее? Как бы не так!

И вот четыре человека под прикрытием слабого огня на дырявой лодчонке переправились через реку и ударили на немцев в упор. Это и был десант, как понимали это слово наши ребята!

Через два часа они вернулись с картиной. Правда, она была прострелена. Пуля попала в солдата, в руку, которой он подносил к губам кружку с вином, потом в одну девушку и в другие места, потому что полотно, как я сказал, было свернуто трубкой, но лейтенант, который знал толк в этом деле, сказал, что в Москве найдутся мастера и все будет совершенно так же, как прежде.

- Называется реставрация, - объяснил он. - И я вам ручаюсь, товарищи, что впоследствии вы даже не найдете, где была дырка.

Осенью мы вышли к своим недалеко от Тулы. Мы были в лаптях, в портянках, бородатые, и я, между прочим, вот в этих кожаных брюках. В них я начал войну, в них и кончу.

- А Тициан? - спросил я, когда капитан-лейтенант кончил свой рассказ.

- Мы привезли его в Москву, - отвечал он. — И целый взвод музейных работников явился, чтобы переправить его в безопасное место. Кстати, этим взводом командовал старичок, напомнивший мне беднягу Перчихина. Такой же гриб в широкополой шляпе. Он заплакал, увидев картину, и сказал мне:
- Капитан, вы совершили великое дело.

- Кстати, у меня где-то сохранилось фото. Прежде, чем сдать Тициана в музей, мы снялись на, память.

Оп нашел фото и показал его мне: моряки, держа руку под козырек, стояли под Тицианом. Это был салют прекрасному будущему, изображенному па простреленной, как боевое знамя, картине.