(1) Дед может вернуть в строй всё что угодно.
(2) Поломавшись, фонарик, мясорубка или паяльник теряют смысл, становятся ненужным хламом и без дела кочуют по дому.
(3) Забытая, раненая вещь покрывается царапинами, блекнет и пропитывается запахами пыли, нафталина и вчерашнего дня.
(4) И однажды дед вытаскивает выброшенный приёмник из помойного ведра, приговаривая: «Подождите, мы его упросим.
(5) Он у нас ещё повоюет».
(6) Озадаченный, дед выкладывает из деревянного ящичка инструменты и, позабыв обо всём на свете, вступает в сражение с поломкой.
(7) В этот момент дед перестаёт замечать телефонные звонки, окрики и даже условный стук в дверь почтальонши, пропускает фильм про войну, забывает, что надо идти в булочную или отправляться к автобусной остановке — встречать бабушку после ночной смены.
(8) Неожиданно из хлама, из бессмысленной пластмассовой коробки вырывается хрип, потом приглушённое шипение.
(9) А дед одобрительно приговаривает: «Давай-давай, не дури, милок».
(10) Дед крутит колёсико, шумы закругляются и превращаются в выкрики дикторов.
(11) Это означает, что схватка выиграна.
(12) Что мирный день приобрёл мудрые очертания, а поломанной вещи возвращён её смысл.
(13) Дед хочет приносить радость, старается быть полезным своей семье: прилаживает на прежнее место отколотые ручки, сорванные дверки ящиков, может упросить и «вернуть в строй» прохудившиеся сапоги, разбитые вазочки, расколотые тарелки…
(14) Ему звонят жаловаться отовсюду.
(15) Соседка Сидорова и Маринина мама.
(16) Тётеньки из дальних-предальних домов, стоящих рядком вдоль железной дороги.
(17) Они рассказывают о поломке, строчат, как швейные машинки.
(18) В конце каждого застроченного шва, долгой волны-куплета из всхлипов и причитаний, дед умудряется втиснуть добродушное: «Ничего, это дело поправимое, наладим, пускай он заходит».
(19) Обычно после этого раздаётся нерешительное бульканье дверного звонка.
(20) Дед торопливо открывает дверь и, с возгласом «здравия желаю», впускает хмурого, молчаливого человека.
(21) Дед хлопает широкой, большой рукой о маленькую, бурую руку гостя.
(22) Гость, ссутулившись, бочком проходит на кухню…
(23) По комнатам растекается крепкий дух солёной рыбы, лука, тротуаров и ржавчины.
(24) Это запах «мужиков», предвестник их тихих, задушевных бесед.
(25) Дед и гость прикрывают дверь, а меня удаляют: «Порисуй-ка, а мы, мужики, поговорим по душам».
(26) Дед «чинил» мужиков.
(27) По вечерам из сумрака лестничной клетки к нам заходили высокие худющие электрики, задумчивые, молчаливые сварщики из аэропорта и низенькие, юркие рабочие с дальнего завода труб, потерянные и превратившиеся в хлам.
(28) К деду присылали под предлогом одолжить денег до получки грузчиков и бодрых щербатых продавцов из овощного магазина, которые неожиданно поломались, поскучнели…
(29) Как-то раз почтальонша тётя Валя прислала к нам мужа, бородатого чудака-художника.
(30) Раньше, толькотолько переехав в город, он рисовал на чёрных дверях подъездов деревья, цветы и портреты красивых девушек в бусах.
(31) Но постепенно ему стало не хватать воздуха.
(32) Он так и говорил деду: «Я задыхаюсь.
(33) Мне не хватает воздуха».
(34) Все они, поломанные и разбитые, топтались в коридоре, оставляли на крючке в раздевалке пропитанные горечью и соляркой куртки, тулупы и старенькие пальто.
(35) Превращались в кротких, боязливых людей, кивнув бабушке, нерешительно топали на кухню…
(36) Потом, разговорившись, не в силах остановиться, они часами бормотали на ухо деду тайны.
(37) А дед пил чай из огромной чашки, жевал бутерброд и, пользуясь любой паузой, терпеливо бормотал: «Одумайся, милок, остынь.
(38) Ты это зря.
(39) Тёща твоя, конечно, с придурью.
(40) Но давай говорить прямо, и ты хорош».
(41) Неожиданно, совершенно не в тему, дед начинал рассказывать.
(42) О кавалеристах.
(43) Ещё дед обязательно рассказывал о том, как однажды он пел Будённому, как пел хором с солистами Большого театра.
(44) Потом дед вворачивал: после войны решился, вздохнул и одним махом продал бурку, саблю, папаху, штаны с лампасами, мундир… и на вырученные деньги купил маленький дом.
(45) Сказал тёще: «Живи, мать, хоть на старости лет будет у тебя свой угол».
(46) Гость, сжавшись, недоверчиво и обиженно мямлил: «Ты это брось, Кузьмич!
(47) Эх, Кузьмич!»
(48) Но потом, помолчав, сдавленно обещал: «Ладно, из уважения к тебе, поговорю с тёщей.
(49) Извинюсь…».
По Улье Н.