(1) На этот раз Гараське пришлось, видимо, преодолеть нелегкий путь.
(2) Отрепья, делавшие вид, что они серьезно прикрывают его тощее тело, были все в грязи, еще не успевшей засохнуть.
(3) Физиономия Гараськи, с большим отвислым красным носом, бесспорно служившим одной из причин его неустойчивости, покрытая жиденькой и неравномерно распределенной растительностью, хранила на себе вещественные знаки вещественных отношений к алкоголю и кулаку ближнего.
(4) На щеке у самого глаза виднелась царапина, видимо, недавнего происхождения.
(5) Гараське удалось наконец расстаться с столбом, когда он заметил величественно-безмолвную фигуру Баргамота.
(6) Гараська обрадовался.
(7) - Наше вам?
(8) Баргамоту Баргамотычу!..
(9) Как ваше драгоценное здоровье? –
(10) Галантно он сделал ручкой, но, пошатнувшись, на всякий случай уперся спиной в столб.
(11) - Куда идешь? - мрачно прогудел Баргамот,
(12) - Наша дорога прямая...
(13) - Воровать?
(14) А в часть хочешь?
(15) Сейчас, подлеца, отправлю.
(16) - Не можете.
(17) Гараська хотел сделать жест, выражающий удальство, но благоразумно удержался, плюнул и пошаркал на одном месте ногой, делая вид, что растирает плевок.
(18) - А вот в участке поговоришь!
(19) Марш! –
(20) Мощная длань Баргамота устремилась к засаленному вороту Гараськи, настолько засаленному и рваному, что Баргамот был, очевидно, уже не первым руководителем Гараськи на тернистом пути добродетели.
(21) Встряхнув слегка пьяницу и придав его телу надлежащее направление и некоторую устойчивость, Баргамот потащил его к вышеуказанной им цели, совершенно уподобляясь могучему буксиру, влекущему за собою легонькую шхуну, потерпевшую аварию у самого входа в гавань.
(22) Он чувствовал себя глубоко обиженным: вместо заслуженного отдыха тащись с этим пьянчужкой в участок.
(23) Эх!
(24) У Баргамота чесались руки, но сознание того, что в такой великий день как будто неудобно пускать их в ход, сдерживало его.
(25) Гараська шагал бодро, совмещая удивительным образом самоуверенность и даже дерзость с кротостью.
(26) У него, очевидно, была своя мысль, к которой он и начал подходить сократовским методом!
(27) – А скажи, господин городовой, какой нынче у нас день?
(28) – Уж молчал бы! – презрительно ответил Баргамот. –
(29) До свету нализался.
(30) – А у Михаила-архангела звонили?
(31) – Звонили.
(32) Тебе-то что?
(33) – Христос, значат, воскрес?
(34) – Ну, воскрес.
(35) – Так позвольте... –
(36) Гараська, ведший этот разговор вполоборота к Баргамоту, решительно повернулся к нему лицом.
(37) Баргамот, заинтригованный странными вопросами Гараськи, машинально выпустил из руки засаленный ворот; Гараська, утратив точку опоры, пошатнулся и упал, не успев показать Баргамоту предмета, только что вынутого им из кармана.
(38) Приподнявшись одним туловищем, опираясь на руки, Гараська посмотрел вниз, – потом упал лицом на землю и завыл, как бабы воют по покойнике.
(39) Гараська воет!
(40) Баргамот изумился.
(41) "Новую шутку, должно быть, выдумал", – решил он, но все же заинтересовался, что будет дальше.
(42) Дальше Гараська продолжал выть без слов, по-собачьи.
(43) – Что ты, очумел, что ли? – ткнул его ногой Баргамот.
(44) Воет.
(45) Баргамот в раздумье.
(46) – Да чего тебя расхватывает?
(47) – Яи-ч-ко...
(48) Гараська, продолжая выть, но уже потише, сел и поднял руку кверху.
(49) Рука была покрыта какой-то слизью, к которой пристали кусочки крашеной яичной скорлупы.
(50) Баргамот, продолжая недоумевать, начинает чувствовать, что случилось что-то нехорошее.
(51) – Я... по-благородному... похристосоваться... яичко а ты... – бессвязно бурлил Гараська, но Баргамот понял.
(52) Вот к чему, стало быть, вел Гараська: похристосоваться хотел, по христианскому обычаю, яичком, а он, Баргамот, его в участок пожелал отправить.
(53) Может, откуда он это яичко нес, а теперь вон разбил его.
(54) И плачет.
(55) Баргамоту представилось, что мраморное яичко, которое он бережет для Ванюшки, разбилось, и как это ему, Баргамоту, было жаль.
(56) – Экая оказия, – мотал головой Баргамот, глядя на валявшегося пьянчужку и чувствуя, что жалок ему этот человек, как брат родной, кровно своим же братом обиженный.
(57) – Похристосоваться хотел...
(58) Тоже душа живая, – бормотал городовой, стараясь со всею неуклюжестью отдать себе ясный отчет в положении дел и в том сложном чувстве стыда и жалости, которое все более угнетало его. –
(59) А я, тово... в участок!
(60) Ишь ты!
По Андрееву Л.