(1) Каждый раз вот так бегают с вещами, с детишками, а везде все закрыто, ни в один вагон не пускают.
(2) Санитар, стоявший рядом, тоже смотрел.
(3) Осторожно выплюнул гвозди в горсть.
(4) — Вот бы Гитлера сюда этого!
(5) Сам-то он в тепле сидит.
(6) А народу такие мучения принимать...
(7) Да с детишками...
(8) И зябко ежился, будто и его тут мороз пронял.
(9) Глупым показался Третьякову этот разговор.
(10) Срывая на санитаре зло, потому что ему тоже было жаль метавшихся по морозу баб, которых гнали от поезда, сказал: — Что ж, по-твоему, захотел какой-то Гитлер — и война началась?
(11) Захотел— кончилась?
(12) И сам от своего командирского голоса распрямился под халатом.
(13) Санитар враз поскучнел, безликим сделался.
(14) — Не я ж захотел,— бормотал он себе под нос, переходя к другому окну.
(15) — Или мне моя нога лишней оказалась?
(16) Третьяков посмотрел ему вслед, на один его сапог и на деревяшку.
(17) Что ему объяснишь?
(18) Не приставишь оторванную ногу и не объяснишь.
(19) А самое главное, что он и себе не всё уже мог объяснить.
(20) В школе, со слов учителей, он знал и успешно отвечал на отметку, почему и как возникают войны.
(21) И неизбежность их при определенных условиях тоже была объяснима и проста.
(22) Но в том, что он повидал за эти годы, не было легких объяснений.
(23) Ведь сколько раз бывало уже — кончались войны, и те самые народы, которые только что истребляли друг друга с такой яростью, как будто вместе им нет жизни на земле, эти самые народы жили потом мирно и ненависти никакой не чувствовали друг к другу.
(24) Так что же, способа нет иного прийти к этому, как только убив миллионы людей?
(25) Какая надобность не для кого-то, а для самой жизни в том, чтобы люди, батальонами, полками, ротами погруженные в эшелоны, спешили, мчались, терпя в дороге голод и многие лишения, шли скорым пешим маршем, а потом эти же люди валялись по всему полю, порезанные пулеметами, разметанные взрывами, и даже ни убрать их нельзя, ни похоронить?
(26) Мы отражаем нашествие.
(27) Не мы начали войну, немцы на нашу землю пришли — убивать нас и уничтожать.
(28) Но они зачем шли?
(29) Жили-жили, и вдруг для них иная жизнь стала невозможна, как только уничтожив нас?
(30) Если б ещё только по приказу, но ведь упорно воюют.
(31) Фашисты убедили?
(32) Какое же это убеждение?
(33) В чём?
(34) Трава родится и с неизбежностью отмирает, и на удобренной ею земле гуще растет трава.
(35) Но ведь не для того живёт человек на свете, чтобы удобрить собою землю.
(36) И какая надобность жизни в том, чтобы столько искалеченных людей мучилось по госпиталям?
(37) Конечно, не один кто-то движет историю своей волей.
(38) Просто людям так легче представить непонятное: либо независимо от них совершается, либо кто-то один направляет, кому ведомо то, что им, простым смертным, недоступно.
(39) А происходит всё не так и не так.
(40) И бывает, что даже всех совместных человеческих усилий мало, чтобы двинулась история по этому, а не по другому пути.
(41) Ещё до войны прочел он поразившую его вещь: оказывается, нашествие Чингисхана предварял целый ряд особо благоприятных лет.
(42) Шли в срок дожди, небывало росли травы, плодились несметные табуны, и все вместе это тоже дало силу нашествию.
(43) Быть может, разразись над этим краем многолетняя засуха, а не сойдись всё так благоприятно, и не обрушилось бы страшное бедствие на народы в других краях.
(44) И история многих народов пошла бы по-другому.
(45) На фронте воюет солдат, и ни на что другое не остается сил.
(46) Сворачиваешь папироску и не знаешь, суждено ли тебе её докурить; ты так хорошо расположился душой, а он прилетит — и накурился...
(47) Но здесь, в госпитале, одна и та же мысль не давала покоя: неужели когда-нибудь окажется, что этой войны могло не быть?
(48) Что в силах людей было предотвратить это?
(49) И миллионы остались бы живы...
(50) Двигать историю по её пути — тут нужны усилия всех, и многое должно сойтись.
(51) Но, чтобы скатить колесо истории с его колеи, может быть, не так много и надо, может быть, достаточно камешек подложить?
(По Г. Я. Бакланову)