(1) На фронте, будучи уже взрослым и тёртым воякой, сидел я как-то в тесно забитой бойцами украинской клуне прямо на земляном молотильном току и смотрел кинокартину о войне, смотрел и вдруг дрогнул сердцем, вскинулся, узнав знакомую с детства актрису.
(2) Исчезло вдруг ощущение условного действа, всё воспринималось въяве.
(3) Может быть, причиной тому были звёзды, видные в разодранном соломенном верху кровли, перестук пулемётных очередей, доносившийся с передовой, — не знаю, но ощущение доподлинности захватило всех бойцов.
(4) Когда дело дошло до того места в картине, где мать убитого дитяти, тайком от фашистов закопавшая его во дворе, притаптывала землю, чтобы «незаметно было», и глядела на нас широко открытыми глазами, в которых горе выжгло не только слёзы, но даже саму боль, и сделались они, эти глаза, как у младенца, прозрачны и голубы, хотя кино было не цветное, почудились они нам звёздами, они даже лучились, остро укалывали в самое сердце.
(5) Отстранённая от мира, она ничего уже не видела, она топталась и топталась по своему дитяти, с кротким недоумением, с немой мольбой глядя куда-то, должно быть, в вечность, и казалось — живыми ногами наступает она на живое, думалось, дитяти больно и страшно в тёмной земле…
(6) Хотелось остановить её, да не было сил крикнуть, шевельнуться — оторопь брала, костенела душа, стыла кровь.
(7) …Целую вечность спустя я поднимался по скрипучей лестнице старого замоскворецкого дома и на каждом пролёте переводил дух, решая про себя задачу: не задать ли стрекача?
(8) Первый раз в жизни шёл я к настоящей живой артистке!
(9) Страшно-то как!
(10) Пересилив-таки себя, дошёл я до нужной двери, перевёл ещё раз дух и позвонил.
(11) Дверь отворила сама артистка и, приветливо улыбаясь, пропустила меня в прихожую.
(12) Я рассказал артистке о том, как мы смотрели кино на фронте, повзводно меняясь с передовой, и, конечно же, задал наивный вопрос — как это можно так вот всё доподлинно сыграть?
(13) – А я и не играла, — почти спокойно, с глубоким достоинством произнесла актриса и потупилась, чтоб я не заметил дрогнувших губ.
(14) – Вы и не представляете, какая мне награда ваш рассказ за ту мою работу…
(15) Чуть рвущимся голосом она поведала мне о той действительно тяжкой, а в моём нынешнем понимании до подвига поднимающейся работе.
(16) Столичная киностудия, эвакуированная в Алма-Ату, снимала фильм в полуразрушенной клуне.
(17) Одну из второстепенных ролей в этом фильме играла уже пожилая замоскворецкая актриса, и роль ей, особенно центральный эпизод, не удавалась.
(18) В разгар работы над фильмом пришла телеграмма, которой срочно вызывали актрису в Москву — на похороны убитого в ополчении сына.
(19) Ей выписали пропуск, проводили на поезд, а через десять дней встретили.
(20) Была поздняя ночь, холод, пустота.
(21) Она удивилась, что на вокзал приехал сам постановщик фильма, прославленный режиссёр, занятой человек.
(22) Привезли её почему-то в киностудию, где их уже ждала съёмочная группа.
(23) – Это бесчеловечно! — сказала актриса режиссёру.
(24) — Я не могу сейчас работать!
(25) Не могу…
(26) Пощадите!..
(27) Она рыдала.
(28) И тогда режиссёр шевельнул скорбно сжатым ртом и выдавил короткое, но такое в ту пору […] слово:
– Надо!
(29) Режиссёр был опытный и хитрый.
(30) Он дал актрисе ножик, мешок с мелконькой картошкой, какая только в войну вроде и рождается, усадил её на скамейку, а сам принялся тихонько расспрашивать про Москву, про сына, про похороны.
(31) Раз только, в самом начале съёмки, когда ослепили её светом, актриса зажмурилась, сжала руками голову.
(32) – Что вы со мной делаете?
(33) Что вы со мной делаете?!
(34) А потом послушно стала исполнять свою работу, чистить картошку, и ушла куда-то так далеко, что актёра, игравшего немца, а был он доподлинный немец, предупредили: «Будьте осторожны.
(35) У неё в руках нож…»
(36) Она работала всю ночь, чистила картошку и тихо рассказывала про Москву, про сына, про похороны, и всё, что от неё требовалось, сделала — весь кусок в фильме был отснят без репетиций и дублей.
(37) Когда закончились съёмки и измученные люди повалились спать кто где, режиссёр встал на колени перед актрисой и поцеловал её руки, вымазанные картошкой:
– Прости!
(38) Ту военную картину больше не показывают на экранах, должно быть, лента износилась от долгого употребления или потеряла она свою силу, но мне всё помнится старая клуня с дырявым верхом, тесно набившиеся в неё бойцы, слышится вперемешку перестук пулемётов и движка, не гаснет в памяти танец — голыми ногами, по голой земле и видятся белые от ненависти, испепеляющие глаза русской женщины, которая так умеет страдать, терпеть и ненавидеть, как никто, наверое, на земле не умеет.
По Астафьеву В.