(1)С каждым днём у него всё больше мертвели ноги. (2)Он уже не мог ползать, с трудом сидел, но зарядки свои продолжал упорно и фанатично. (3)Он не желал сдаваться, с боем отдавая смерти каждый миллиметр своего тела.
(4)- Стонать начну - разбуди. (5)Не буду просыпаться - пристрели.
(6)- Ты что это, старшина?
(7)- А то, что я даже мертвым к немцам попасть права не имею. (8)Слишком много радости им будет.
(9)- Этой радости им хватает, - вздохнул Плужников.
(10)- Этой радости они не видели! - Семишный вдруг рванул лейтенанта к себе. (11)- Святого не отдавай. (12)Сдохни, а не отдавай.
(13)- Ничего не понимаю. (14)Чего - святого?
(15)- Придёт время - скажу. (16)А до времени слушай меня, как бога. (17)Не своим именем говорю это, верь. (18)Отдохнул? (19)Автомат в руки и - наверх. (20)Наверх, лейтенант! (21)Чтоб знали: крепость жива. (22)Чтоб и мёртвых боялись. (23)Чтобы детям, внукам и правнукам своим заказали в Россию соваться! (24)Плужников подозревал, что старшина балансирует на грани безумия. (25)Вспышки яростного ожесточения все чаще овладевали им, и тогда он беспощадно гнал лейтенанта
наружу. (26)Плужников не спорил: в нём давно уже ничего не было, кроме ненависти, но ненависть эта в отличие от ненависти Семишного была холодной и расчетливой. (27)В первый день нового, 1942 года ему особенно повезло. (28)То ли немцы с новогоднего похмелья утратили осторожность, то ли прибыли новые, не приученные ещё остерегаться чёрных бездонных дыр мертвой крепости, а только он уложил двоих, уложил наповал, из хорошего убежища. (29)Долго бегал по подвалам, уходя от погони, и ушел, потому что мела вьюга, и следы его не взяла бы ни одна самая опытная собака. (30)Он увёл погоню подальше от норы: почти к Холмским воротам. (31)Тут немцы окончательно потеряли след, покричали, побегали, постреляли и ушли ни с чем. (32)А он до вечера отлежался в глухой нише и пошёл к себе: доложить старшине, что ещё двоих можно списать на тот свет. (33)Он очень хотел обрадовать старшину, потому что тот сильно сдал за последние дни. (34)Часто впадал в забытье, кричал криком от непереносимой боли, а, придя в себя, дрожал в смертном ознобе, и пот каплями застывал на лбу. (35)И только неистовая воля удерживала ещё остатки жизни в уже омертвевшем теле.
(36)- Видно, не дожить мне, - с глубокой тоской сказал он, придя в себя после очередного приступа. (37)- Видно, тебе придётся.
(38)- Что придётся?
(39)- Помирать буду - скажу. (40)Что, война кончилась?
(41)- Не похоже.
(42)- А чего сидишь? (43)Патроны есть?
(44)- Есть, - сказал Плужников, уходя в это метельное новогоднее утро. (45)А сейчас был вечер, и он спешил обрадовать умирающего. (46)Но ещё на переходе, ещё не
добравшись до лаза, услышал глухие стоны. (47)Видно, кричал Семишный во весь голос, и даже толщи песка не могли заглушить его криков. (48)Плужников, торопясь, нырнул в лаз, в кромешной тьме нашарил последний огарок свечи, зажёг. (49)Он не окликал Семишного, понимая, что это - конец, что опять уходит из его жизни близкий и дорогой человек. (50)Достал тряпку, вытер со лба старшины пот и застыл подле. (51)Ему уже было всё равно, услышат немцы эти крики или не услышат. (52)Он устал провожать людей, устал сражаться и устал жить. (53)Семишный замолчал сам. (54)Замолчал вдруг, оборвав крик, и Плужников подумал, что это - конец. (55)Но старшина открыл глаза:
- Я кричал?
(56)- Кричал.
(57)- Почему не разбудил? - Плужников промолчал, и Семишный вздохнул. (58)- Понятно. (59)Себя жалел? (60)А имеешь ты право себя жалеть? (61)Кто мы такие, чтобы себя жалеть, когда по матери нашей чужие сапоги… (62)Семишный говорил с трудом, задыхаясь, уже неясно выговаривая слова. (63)Смерть докатилась до горла, руки уже не двигались, и жили только глаза.
(64)- Мы честно выполняли долг свой, себя не щадя. (65)И до конца так, до конца. (66)Не позволяй убивать себя раньше, чем умрёшь. (67)Только так. (68)Только так, солдат. (69)Смертию смерть поправ. (70)Только так.
(71)- Сил нету, Семишный, - тихо сказал Плужников. (72)- Сил больше нету.
(73)- Сил нету? (74)Сейчас будут. (75)Сейчас дам тебе силы. (76)Расстегни меня. (77)Грудь расстегни. (78)Ватник, гимнастерку - всё. (79)Расстегнул? (80)Сунь руку. (81)Ну? (82)Чуешь силу? (83)Чуешь? (84)Плужников расстегнул ватник и гимнастерку, неуверенно, ничего не понимая, сунул руку за пазуху старшины. (85)И ощутил грубыми обмороженными пальцами холодный, скользкий, тяжелый на ощупь шёлк знамени.
(86)- С первого дня на себе ношу. (87)- Голос старшины дрогнул, но он сдержал душившие его рыдания. (88)- Знамя полка на мне, лейтенант. (89)Его именем приказывал тебе. (90)Его именем сам жил, смерть гнал до последнего. (91)Теперь твой черед. (92)Умри, но немцам не отдавай. (93)Не твоя это честь и не моя - родины нашей это честь. (94)Не запятнай, лейтенант.
(95)- Не запятнаю.
(96)- Повторяй: клянусь…
(97)- Клянусь, - сказал Плужников.
(98)- … никогда, ни живым, ни мёртвым…
(99)- Ни живым, ни мёртвым…
(100)- … не отдавать врагу боевого знамени…
(101)- Боевого знамени… моей родины Союза Советских Социалистических Республик.
(102)- Моей родины Союза Советских Социалистических Республик, - повторил Плужников и, став на колени, поцеловал шелк на холодной груди старшины.
(103)- Когда помру, на себя наденешь, - сказал Семишный. (104)- А раньше не трожь. (105)С ним жил, с ним и помереть хочу. (106)Они помолчали, и молчание это было торжественным и печальным. (107)Потом Плужников сказал:
- Двоих я сегодня убил. (108)Метель на дворе, удобно.
(109)- Не сдали мы крепость, - тихо сказал старшина. (110)- Не сдали.
(111)- Не сдали, - подтвердил Плужников. (112)- И не сдам. (113)Через час старшина Семишный умер. (114)Умер, не сказав больше ни единого слова, и Плужников ещё долго сидел рядом, думая, что он жив, а он уже был мертвым. (115)Он снял со старшины знамя, разделся до пояса и обмотал знамя вокруг себя. (116)Холодный
шёлк вскоре согрелся, и он всё время чувствовал его особую, волнующую теплоту. (117)Всё время - и когда хоронил Семишного, и потом, когда лежал на его постели, укрывшись всеми бушлатами. (118)Он лежал и спокойно думал, что ничего уже не боится - ни немцев, ни смерти, ни холода. (119)Он уже не ощущал своего «я», он ощущал нечто большее: свою личность. (120)Свою личность, ставшую звеном между прошлым и будущим его родины, частица которой грела его грудь благородным шелком знамени. (121)И спокойно сознавал, что никому и никогда не будет важно, как именно звали эту личность, где и как она жила, кого любила и как погибала. (122)Важным было одно: важным было, чтобы звено, связывающее прошлое и будущее в единую цепь времени, было прочным. (123)И твёрдо знал, что звено это - прочно и вечно. (124)А поверху мела метель. (125)Белым ковром укрывала землянки и тропы, заносила притихшие деревни и пепелища, металась по пустым улицам обезлюдевших городов. (126)Но уже горели партизанские костры, и на их свет, укрываясь метелью, пробирались те, кто не считал себя побежденным, как не считал себя побежденным он. (127)И немцы жались к домам и дорогам, страшась темноты, метели и этого непонятного народа. (128)Ещё не было Хатыни и ещё не погиб в Белоруссии каждый четвёртый. (129)Но этот каждый четвёртый уже стрелял. (130)Стрелял, и эта земля становилась для фашистской армии адом. (131)И
преддверием этого ада была Брестская крепость. (132)Метель мела от Бреста до Москвы. (133)Мела, заметая немецкие трупы и подбитую технику. (134)И другие лейтенанты поднимали в атаку роты и, ломая врага, вели их на запад. (135)К нему, к непокорённому сыну непокоренной Родины…
(По Б. Л. Васильеву)