(1)Я не вёл записной книжки и многое забыл. (2)За редким исключением, я не помню фамилий моих товарищей — они входили в мою жизнь чаще всего на несколько дней; я забыл названия деревень, которые мы брали, а впечатления, когда-то меня потрясавшие, словно потеряли свою реальность, и нужно иной раз себя убеждать, что это случилось именно со мной.
(3)Но главное осталось, как остаётся на пути вешних вод тяжёлый камень.
(4)На всю жизнь, наверное, запомню я урок, который мне преподал Виктор Чайкин, когда мы переваливали через Рудные горы.
(5)«Мы шли» — это было бы сказано неточно, мы рвались вперёд в марш-броске, делая по пятьдесят километров в сутки. (6)Потом мы узнали, почему так спешили: в израненном теле Чехословакии засела миллионная армия фельдмаршала Шернера, и над страной Яна Гуса и бравого солдата Швейка нависла грозная опасность.
(7)Спустя много лет, плавая на рыболовном траулере, я видел, как билась на корме попавшая в трал огромная акула-пила. (8)Жизни в ней оставалось на несколько минут, но — горе неосторожным! (9)Акула и сейчас, умирая, могла нанести смертельный удар своей страшной полутораметровой пилой.
(10)Фашистская военная машина тоже содрогалась в последних конвульсиях, её нервная система погибла вместе с Берлином, но в этой агонии армия Шернера могла натворить много бед.
(11)Первыми рванулись из-под Берлина в Чехословакию танковые армии, и мы видели их работу. (12)По обеим сторонам живописной, в цветущих яблонях и вишнях дороги грудой бесформенного лома валялись в кюветах разбитые немецкие танки, брошенные пушки, сгоревшие машины и тысячи винтовок — автоматы мы подбирали, их у нас не хватало. (13)Это был манёвр, неслыханный в истории войн, — танки умчались далеко вперёд без поддержки пехоты. (14)Теперь мы должны были их догнать. (15)Слева от нас, километрах в тридцати, гремел бой — брали разрушенный несколько месяцев назад американскими самолётами Дрезден, и я вспомнил, как мечтал Сергей Тимофеевич увидеть знаменитую на весь мир картинную галерею. (16)Но бой отдалялся — не останавливаясь, мы проскочили мимо Дрездена и вступили на асфальтированную дорогу, ведущую в горы.
(17)Танки прошли несколько часов назад — ещё дымились зияющие раны бетонных дотов и пустые глазницы амбразур. (18)Немцев не было видно, но нас, утомлённых двухдневным броском, подстерегала другая беда — нестерпимая жара. (19)От лесистых каменных гор, от раскалённой дороги несло как из пекла, и мы, обливаясь потом, проклинали безжалостное солнце. (20)Повсюду, сколько хватало глаз, были только горы и скользящая между ними чёрная лента шоссе, заполненная людьми, повозками и машинами. (21)Мы тяжело поднимались в горы, спускались и снова поднимались весь день восьмого мая, и именно здесь я впервые увидел, как падают люди, сражённые усталостью и солнцем. (22)Их поднимали, отливали водой и клали на повозки — за каждой ротой тянулись повозки, нагруженные станковыми пулемётами и боеприпасами. (23)Даже молодые здоровые солдаты брели стиснув зубы, а среди нас было много пожилых, и каждый из них нёс на себе скатку, карабин, гранаты и вещмешок. (24)Бой в сыром, холодном лесу, рукопашная в траншеях, атака на деревню — всё меркло перед этим маршем через Рудные горы.
(25)Я был очень худым, но крепким мальчишкой, со здоровым сердцем и лёгкими неутомимого футболиста-любителя. (26)Так вот, наступил момент, когда я отдал бы десять лет жизни, чтобы сесть на повозку. (27)Каждый шаг доставлял мне мучительную боль, и пот, струившийся ручьями по моему лицу, был вдвойне солёным от слёз. (28)Я совершил глупость, размеры которой легко поймёт любой солдат. (29)После первых суток пути мы, уничтожив в коротком бою роту фашистов, обосновались на ночь в охотничьей усадьбе, расположенной в глубине леса на берегу обширного пруда с причёсанными берегами. (30)Говорили, что она принадлежала гитлеровскому фельдмаршалу Листу — я сам не без удовольствия всадил очередь в портрет какого-то напыщенного генерала с оловянными глазами, но запомнилась усадьба не этим. (31)Стены комнаты, в которой мы спали, были обиты красивой блестящей материей, и мы, несколько молодых солдат, изорвали её на портянки: клюнули на блеск, как вороны. (32)И на одном привале я решил переобуться — злосчастная мысль, доставившая мне столько горя. (33)Выкинув свои добротные полотняные портянки, я обмотал ступни трофейными и километров через пятнадцать шагал словно по раскалённым угольям. (34)Юра стащил с меня сапоги, ахнул и обругал последними словами: фельдмаршальские портянки оказались сатиновыми, они не впитывали в себя пот. (35)Юра перевязал мне окровавленные ступни, отдал свои запасные портянки, но всё равно я страдал немилосердно: часы страданий поглотили остатки сил. (36)Я брёл в строю, передвигая очугуневшие ноги и мечтая только об одном: сейчас ко мне подойдёт Виктор и предложит сесть на повозку. (37)Я даже высмотрел себе местечко на краю, между стволами двух пулемётов, и оно притягивало меня как магнит.
(38)И Виктор действительно подошёл. (39)Он был навьючен как лошадь — на его плечах висели две скатки, автомат и чей-то второй вещмешок.
(40)— На повозку оглядываешься? — облизывая треснувшие губы, спросил он.
(41)Я простонал и кивнул. (42)Виктор зло усмехнулся.
(43)— Куренцов в три раза старше нас — топает, Васька Тихонов два раза падал и на повозку не просится, а ты? (44)На повозку не сядешь, даю тебе слово. (45)Ошибся я в тебе, Полунин.
(46)Виктор ушёл вперёд, сказал несколько слов такому же, как и он, навьюченному Юре, и тот, не обернувшись, покачал головой.
(47)И тогда во мне что-то перевернулось — я физически ощутил это. (48)Так неожиданным и сильным ударом вправляют вывих: короткая боль — и сразу же глубокое облегчение. (49)Я пережил это ощущение в мгновенье, когда понял, что о повозке нечего мечтать и что Виктор и Юра, ставшие моими друзьями, теперь меня презирают.
(50)Внешне ничто не изменилось: жарило беспощадное солнце, и тёплая противная вода во флягах не утоляла, а усиливала жажду. (51)Удавами душили скатки, килограммы оружия давно превратились в пуды, и солдаты шли от привала до привала, напрягая последние — нет, сверхпоследние силы. (52)До конца Рудных гор оставалось километров двадцать, и все эти нескончаемо длинные километры я тащил на себе карабин Куренцова, скатку Васи Тихонова и диски от ручного пулемёта, которые насильно вырвал из рук почерневшего Чайкина-старшего. (53)Я бы навьючил на себя больше, но просто некуда было вешать. (54)На привалах я брал у ездового ведра, бежал за водой и поил весь взвод.
(55)— Двужильный ты, Мишка, — удивлялись ребята. (56)— Как ишак.
(57)Я скромно отмахивался, но сердце моё бешено стучало от гордости. (58)Виктор упрямо меня не замечал, но я твёрдо знал, что он ко мне подойдёт первый — сам бы я ни за что на свете этого не сделал. (59)Наконец он не выдержал и стал рядом. (60)Теперь уже я с хрустом отвернул голову в сторону.
(61)— Шейные позвонки не поломал? — засмеялся Виктор.
(62)Я вяло огрызнулся.
(63)— Лапу! — весело сказал Виктор. (64)— Ну!
(65)— А в ком ты ошибся, напомни? — мстительно спросил я, прикладывая ладонь к уху.
(66)Виктор ударил меня по ладони, я саданул его в бок. (67)Мы обхватили друг друга и повалились на траву, хохоча во всё горло.
(68)Я был счастлив.
(По В. М. Санину)