(1)Я почему-то стащила платок с головы и подошла к постели бабушки. (2)Сильный взрыв в этот миг сотряс наш домишко. (3)А бабушка лежала на подушках, по-крестьянски повязанная белым платочком; её лицо стало совсем-совсем маленьким и морщинистым, глаза запали очень глубоко, но смотрели из впадин своих умно и просветлённо. (4)Но больше всего меня поразили её сложенные на груди руки: они казались непомерно громадными — столько узлов и мозолей было на пальцах, такие вздувшиеся, крупные, синие вены увивали их. (5)Это были руки женщины, которая из своих восьмидесяти семи лет работала ровно восемьдесят, руки матери, которая родила, кормила, пеленала и поднимала четырнадцать человек детей и множество внуков и даже правнуков. (6)Я глядела на её махонькое, чуть теплящееся лицо, на живо мерцающие глаза и на её огромные руки с небывалым трепетом, почти со страхом, и вдруг подумала, что за всю свою жизнь я ничего-ничего хорошего не сделала и даже не сказала бабушке... (7)Как я могла, чтобы так получилось? (8)Я вспомнила вдруг так же, как она водила меня в баню, сажала в шайку с «холодненькой» водичкой, покупала у ворот бани чёрный и дико сладкий «рожок» или давала выпить кисленького квасу. (9)А я? (10)Что я сделала хорошего ей, тёте варе, отцу? (11)Ничего. (12)Мне не до них было, мне было некогда...
(13)— Мама, — окликнула её тетя Варя, — к вам Ляля пришла проститься.
(14)Глаза её стали живее, и огромные руки зашевелились.
(15)— Варька, — сказала она строго, — что ж ты госпиталь в такое время бросила?
(16)— Там меня заменяют, мама, — покорно ответила тётя Варя.
(17)Бабушка повернула ко мне голову, долго молча глядела на меня с неизъяснимой нежностью и любовью.
(18)— Лялечка… внучка моя первая… дай я тебя благословлю.
(19)И вновь сильный взрыв шатнул наш старый дом, пока она узловатой, почти чугунной на вид, но легчайшей своей рукой медленно благословила меня. (20)Я прижалась губами к её руке, уже прохладной.
(21)— Ну вот, — шелестела она еле слышно, но внятно, — ну, хоть одну внучку повидала… (22)А Муська-то, Муська-то где?
(23)— Она в Москве, бабушка…
(24)— Москву-то… тоже бомбят?
(25)— Тоже, бабушка…
(26)— А где она, Москва? (27)Ну, в какой стороне?
(28)Не совсем поняв её вопрос, я наугад указала на стену, возле которой она лежала.
(29)Она чуть-чуть повернулась к стене и вновь подняла свою огромную натруженную руку и небольшим крестом — на большой-то у неё уже не было сил — благословила её, прошелестев:
(30)— Спаси, господи, рабу твою Марию и красную твою столицу Москву…
(31)И вдруг неведомое доселе чувство, похожее на разгорающееся зарево, начало подниматься во мне.
(32)«Вот как она умирает: не спеша, торжественно… (33)Вот прощается, благословляет… (34)Это всё, чем может она принять участие в войне… (35)Это её последний труд в жизни. (36)Говорили, когда умирал Павлов, он следил за своим состоянием и диктовал свои ощущении ассистенту, сидевшему около. (37)И вот к нему постучали, хотели войти, но он ответил: «Павлов занят — Павлов умирает». (38)Гений человечества — и тёмная моя бабушка… (39)Впрочем, почему же она тёмная? (40)Разве трудиться, любить, без конца любить, так, чтоб в последний час свой помнить о родных, о родине, — это не чистейшие вершины духа? (41)Итак, гений Павлов и бабушка моя умирали одинаково — бесстрашно и всё время помня о жизни, и во имя её совершая последние деяния… (42)Но ведь это вовсе не смерть, это вызов… (43)Вызов бушующей кругом, насланной на нас смерти. (44)Но разве ж и мы не так умираем? (45)Мы, те, кто под снарядами и кто дерется там, в этих урчащих облаках? (46)Так! (47)Не замечая смерти, помня только о жизни. (48)А раз так, значит… значит, смерти просто нет, и не надо её ничуть бояться.
(По О. Ф. Берггольц)