(1) В голове Игнатьича тоскливо и согласно, совсем согласно зазвучала вялая покорность.
(2) «Тогда что ж...
(3) Тогда все...».
(4) «Господи!
(5) Да разведи ты нас!
(6) Отпусти эту тварь на волю!
(7) Не по руке она мне!» — слабо, без надежды взмолился ловец.
(8) Икон дома не держал, в Бога не веровал, над дедушкиными наказами насмехался.
(9) И зря.
(10) На всякий, на хоть бы вот на такой, на крайний случай следовало держать иконку, пусть хоть на кухоньке, в случае чего — на покойницу мать спереть можно было — оставила, мол, завещала...
(11) И рыба, и человек слабели, истекали кровью.
(12) Человечья кровь плохо свертывается в холодной воде.
(13) Какая же кровь у рыбы?
(14) Тоже красная.
(15) Рыбья.
(16) Холодная.
(17) Да и мало её в рыбе.
(18) Зачем ей кровь?
(19) Она живёт в воде.
(20) Ей греться ни к чему.
(21) Это он, человек, на земле обитает, ему в тепло надобно.
(22) Так зачем же, зачем перекрестились их пути?
(23) Реки царь и всей природы царь — на одной ловушке.
(24) Караулит их одна и та же мучительная смерть.
(25) Рыба промучается дольше, она у себя дома, и ума у неё не хватит скорее кончить эту волынку.
(26) А у него ума достанет отпуститься от борта лодки.
(27) И всё!
(28) Рыба одавит его вглубь, затреплет, истычет удами, поможет ему...
(29) Словно ведая, что они повязаны одним смертным концом, рыба не торопилась разлучаться с ловцом и с жизнью, рулила хвостом, крыльями, удерживая себя и человека на плаву, работала жабрами, и чудился человеку убаюкивающий скрип сухого очепа зыбки.
(30) Морок успокоительного сна накатывал на человека, утишая его тело и разум.
(31) Зверь и человек, в мор и пожары, во все времена природных бед, не раз и не два оставались один на один медведь, волк, рысь — грудь в грудь, глаз в глаз, ожидая смерти иной раз много дней и ночей.
(32) Такие страсти, ужасы об этом сказывались, но чтобы повязались одной долей человек и рыба, холодная, туполобая, в панцире плащей, с желтенькими, восково плавящимися глазками, похожими на глаза не зверя, нет — у зверя глаза умные, а на поросячьи, бессмысленно-сьые глаза — такое-то на свете бывало ль?
(33) Но что она может вспоминать, эта холодная водяная тварь?
(34) Шевелит вон щупальцами-червячками, прилипшими к лягушечьей жидкой коже, за усами беззубое отверстие, то сжимающееся в плотно западающую щель, то отрыгивающее воду в трубку, рот похож на что-то срамное, непотребное.
(35) Чего у неё ещё было, кроме стремления кормиться, копаясь в илистом дне, выбирая из хлама козявок?!
(36) Нагуливала она икру и раз в году терлась о самца или о песчаные водяные дюны?
(37) Что ещё было у нее?
(38) Что?
(39) Почему же он раньше-то не замечал, какая это отвратная рыба на вид!
(40) Отвратно и нежное бабье мясо её, сплошь в прослойках свечного, желтого жира, едва скрепленное хрящами, засунутое в мешок кожи; ряды панцирей в придачу, и нос, какого ни у одной рыбы нет, и эти усы-червяки, и глазки, плавающие в желтушном жиру, требуха, набитая грязью черной икры, какой тоже нет у других рыб, — всё-всё отвратно, тошнотно, похабно!
(41) И из-за нес, из-за этакой гады забылся в человеке человек!
(42) Жадность его обуяла.
(43) Померкло, отодвинулось в сторону даже детство, да детства-то, считай, и не было.
(44) В школе с трудом и мукой отсидел четыре зимы.
(45) На уроках, за партой, диктант пишет, бывало, или стишок слушает, а сам на реке пребывает, сердце дергается, ноги дрыгаются, кость в теле воет — она, рыба, поймалась, идёт!
(46) Сколь помнит себя, всё в лодке, всё на реке, всё в погоне за нею, за рыбой этой клятой.
(47) На Фетисовой речке родительский покос дурниной захлестнуло.
(48) В библиотеку со школы не заглядывал - некогда.
(49) Игнатьич отпустился подбородком от борта лодки, глянул на рыбину, на её широкий бесчувственный лоб, бронею защищающий хрящевину башки, желтые и синие жилки-былки меж хрящом путаются, и озаренно, в подробностях обрисовалось ему то, от чего он оборонялся всю почти жизнь и о чем вспомнил тут же, как только попался на самолов, но отжимал от себя наваждение, оборонялся нарочитой забывчивостью, однако дальше сопротивляться окончательному приговору не было сил.
(50) Пробил крестный час, пришла пора отчитаться за грехи.
(В. П. Астафьев)