(1) Обливаясь потом и все время кашляя, я прочитал ему свои стихи.
(2) Он сделал томным, красивым голосом избалованного женщинами известного писателя несколько вялых замечаний, а потом разошелся, и, когда я спрятал свою рукопись, он, несколько юмористически сверкнув глазами, погладив кисточку своей серебряной бородки, сказал сладостно-кондитерским голосом:
— Ну уж, так и быть.
(3) Теперь моя очередь.
(4) Держитесь, Валя.
(5) Сейчас я вас убью.
(6) С этими словами он вынул из письменного стола толстую сафьяновую тетрадь и один за другим стал с упоением читать сонеты, написанные, как он объяснил, вчера во время бессонницы в один присест, залпом: — «Седые пейсы.
(7) Острый взгляд.
(8) Шейлок.
(9) Неровными зубами, торопливо он развязал заветный узелок.
(10) Таилось в нём сокровище на диво: жемчужина Персидского залива.
(11) Из мрака он на свет её извлек и сам, гордясь, любуется ревниво…» — и так далее и шикарный конец: «…она живёт и дышит, и — о, боже! — я слышу вздох: зачем меня хавас достал со дна для этих жадных глаз!».
(12) Разумеется, я был убит наповал.
(13) Вот это настоящий поэт!
(14) И с этого дня стал страшным почитателем и учеником Фёдорова, который вскоре привык ко мне и не без томности говорил знакомым:
— Это Валя.
(15) Молодой поэт.
(16) Мой талантливый ученик.
(17) Мы читаем друг другу стихи.
(18) Эта идиллия продолжалась довольно долго, но закончилась как-то вдруг, когда в один прекрасный день расчувствовавшийся Федоров томно сказал:
— Ах, Валя…
(19) Всё это, откровенно говоря, вздор.
(20) Хотя мой учитель Майков и считал меня самым талантливым своим учеником и предсказывал мне блестящую будущность, — при этом Фёдоров посмотрел на фотографию старика с черно-серебряной бородой, в строгих железных очках — поэта Майкова — с автографом, — но, по совести, какие мы с вами поэты?
(21) Бунин — вот кто настоящий поэт.
(22) Вы читали Бунина?
(23) — Нет.
(24) — Вы не знаете стихов Бунина? — ужаснулся Фёдоров.
(25) — И ничего о нём не слышали?
(26) — Смутно, — соврал я.
(27) — В каком-то журнале.
(28) Длинно и скучно.
(29) Даже, кажется, без рифм.
(30) Впрочем, кажется, это был не Бунин.
(31) Федоров с молчаливым укором посмотрел на меня, подошёл к громадному, во всю стену, книжному шкафу, вытянул с полки книгу и стал её перелистывать.
(32) Мелькнула дарственная надпись с большой — прописной клинописной буквой «Б».
(33) — «Всё море — как жемчужное зерцало, — читал Фёдоров, держа в руках открытую книгу, но не глядя в неё; читал своим красивым, несколько актерским тенорком, дрожащим от неподдельного восхищения.
(34) — Сирень с отливом млечно-золотым.
(35) И как тепло перед закатом стало, и как душист над саклей тонкий дым!
(36) Вон чайка села в бухточке скалистой…
(37) — Тут Фёдоров, повернув свою небольшую скульптурную голову, посмотрел в окно, в черноморскую даль, слегка прищурившись, с таким вниманием, словно и впрямь видел Кавказское побережье с саклей, эту самую скалистую бухточку и чайку, сидевшую в ней.
(38) — Вон чайка села в бухточке скалистой, как поплавок…
(39) Взлетает иногда — и видно, как струею серебристой сбегает с лапок розовых вода».
(40) Я был поражен.
(41) Передо мной вдруг открылась совсем простая тайна поэзии, которая до сих пор так упорно ускользала от меня, приводя в отчаяние.
(42) Я уже давно — хотя и смутно — понимал, что уметь составлять стихи ещё не значит быть поэтом.
(43) Легкость версификации уже перестала обманывать меня.
(44) Внешний вид стихотворений, так отличавшийся от прозы, со своими отдельными четверостишиями, особым щегольством типографской верстки, с тремя звездочками, многоточиями и другими общеизвестными ухищрениями хотя и продолжал оказывать на меня гипнотическое действие, но временами уже начинал раздражать.
(45) У меня даже зародилась глупейшая мысль, что можно в маленькую ученическую тетрадку «для слов» записать попарно все существующие рифмы, затем вызубрить, как таблицу умножения, все существующие стихотворные размеры — ямбы, хореи, амфибрахии, — что, в общем, не составляло большого труда, — и дело в шляпе!
(46) Что же касается самого содержания, то оно общеизвестно и вполне доступно: мечты, грёзы, печаль, тоска, любовь, сад, луна, река, свиданье, страсть, цветы, осень, весна, зима, реже лето, поцелуй, ночь, утро, вечер, реже полдень, измена, горькая судьбина…
(47) Мало ли чего!
(48) Разумеется, в большом количестве море, волны, заливы, бури, чайки, — но всё это вообще.
(49) Даже очень может быть бухта.
(50) Но бухта вообще.
(51) Не подлинная, а книжная.
(52) Не вызывающая никаких особенно ясных представлений.
(53) Но тут была, во-первых, не бухта, а бухточка и, во-вторых, не вообще бухточка, а скалистая, то есть такая, какую я много раз видел где-нибудь в Аркадии или на Малом Фонтане и любовался ею, никак не предполагая, что именно она и есть предмет поэзии.
(54) Чайка была тоже не абстрактная чайка книжных виньеток и концовок, а вполне реальная черноморская чайка — подруга большефонтанского маяка, — в данном случае севшая в скалистой бухточке, как поплавок, — сравнение, буквально сразившее меня своей простотой и почти научной точностью: уж я ли не знал, как плавает в морской воде двухцветный, наполовину красный и наполовину синий, пробковый поплавок — такой легкий, устойчиво покачивающийся на прибрежной волне, с торчащим кончиком гусиного пера.
(55) Бунин открыл мне глаза на физическое явление поплавка, имеющего — по-видимому! — такой же удельный вес, как и чайка со своими полыми костями и плотным, но чрезвычайно легким, просаленным, непромокаемым опереньем, как бы пропитанным воздухом.
(56) Вода, серебристой струею сбегающая с розовых, тоже непромокаемых лапок, была так достоверна, — теперь бы я сказал: стереоскопична, — словно я издали смотрел на неё в хороший морской бинокль, увеличивающий раз в пятнадцать.
(57) Я увидел чудо подлинной поэзии: передо мной открылся новый мир.
(58) В тот же вечер я попросил папу купить мне книгу стихотворений Бунина.
(59) Отец посмотрел на меня сквозь пенсне глазами, на которые — по-моему — навернулись слезы умиления: наконец его оболтус взялся за ум.
(60) Он просит купить ему не коньки, не футбольный мяч, не духовой пистолет, не теннисную ракетку, а книгу.
(61) И не «Шерлока Холмса» Конан Дойля, не «Тайну желтой комнаты» Гастона Леру, а прекрасную книгу русского поэта.
(62) Быть может, это был единственный подлинно счастливый день в его жизни.
(63) Отцы это поймут.
(64) А дети тоже поймут.
(65) Но не теперь, а со временем.
(По В. П. Катаеву*)
*Валентин Петрович Катаев (1897–1986) — русский писатель, родился 16 января 1897 года в Одессе.