(1)Обливаясь потом и все время кашляя, я прочитал ему свои стихи. (2)Он сделал томным, красивым голосом избалованного женщинами известного писателя несколько вялых замечаний, а потом разошелся, и, когда я спрятал свою рукопись, он, несколько юмористически сверкнув глазами, погладив кисточку своей серебряной бородки, сказал сладостно-кондитерским голосом:
— Ну уж, так и быть. (3)Теперь моя очередь. (4)Держитесь, Валя. (5)Сейчас я вас убью. (6)С этими словами он вынул из письменного стола толстую сафьяновую тетрадь и один за другим стал с упоением читать сонеты, написанные, как он объяснил, вчера во время бессонницы в один присест, залпом: — «Седые пейсы. (7)Острый взгляд. (8)Шейлок. (9)Неровными зубами, торопливо он развязал заветный узелок. (10)Таилось в нём сокровище на диво: жемчужина Персидского залива. (11)Из мрака он на свет её извлек и сам, гордясь, любуется ревниво…» — и так далее и шикарный конец: «…она живёт и дышит, и — о, боже! — я слышу вздох: зачем меня хавас достал со дна для этих жадных глаз!». (12)Разумеется, я был убит наповал. (13)Вот это настоящий поэт! (14)И с этого дня стал страшным почитателем и учеником Фёдорова, который вскоре привык ко мне и не без томности говорил знакомым:
— Это Валя. (15)Молодой поэт. (16)Мой талантливый ученик. (17)Мы читаем друг другу стихи. (18)Эта идиллия продолжалась довольно долго, но закончилась как-то вдруг, когда в один прекрасный день расчувствовавшийся Федоров томно сказал:
— Ах, Валя… (19)Всё это, откровенно говоря, вздор. (20)Хотя мой учитель Майков и считал меня самым талантливым своим учеником и предсказывал мне блестящую будущность, — при этом Фёдоров посмотрел на фотографию старика с черно-серебряной бородой, в строгих железных очках — поэта Майкова — с автографом, — но, по совести, какие мы с вами поэты? (21)Бунин — вот кто настоящий поэт. (22)Вы читали Бунина? (23)— Нет. (24)— Вы не знаете стихов Бунина? — ужаснулся Фёдоров. (25)— И ничего о нём не слышали? (26)— Смутно, — соврал я. (27)— В каком-то журнале. (28)Длинно и скучно. (29)Даже, кажется, без рифм. (30)Впрочем, кажется, это был не Бунин. (31)Федоров с молчаливым укором посмотрел на меня, подошёл к громадному, во всю стену, книжному шкафу, вытянул с полки книгу и стал её перелистывать. (32)Мелькнула дарственная надпись с большой — прописной клинописной буквой «Б». (33)— «Всё море — как жемчужное зерцало, — читал Фёдоров, держа в руках открытую книгу, но не глядя в неё; читал своим красивым, несколько актерским тенорком, дрожащим от неподдельного восхищения. (34)— Сирень с отливом млечно-золотым. (35)И как тепло перед закатом стало, и как душист над саклей тонкий дым! (36)Вон чайка села в бухточке скалистой… (37)— Тут Фёдоров, повернув свою небольшую скульптурную голову, посмотрел в окно, в черноморскую даль, слегка прищурившись, с таким вниманием, словно и впрямь видел Кавказское побережье с саклей, эту самую скалистую бухточку и чайку, сидевшую в ней. (38)— Вон чайка села в бухточке скалистой, как поплавок… (39)Взлетает иногда — и видно, как струею серебристой сбегает с лапок розовых вода». (40)Я был поражен. (41)Передо мной вдруг открылась совсем простая тайна поэзии, которая до сих пор так упорно ускользала от меня, приводя в отчаяние. (42)Я уже давно — хотя и смутно — понимал, что уметь составлять стихи ещё не значит быть поэтом. (43)Легкость версификации уже перестала обманывать меня. (44)Внешний вид стихотворений, так отличавшийся от прозы, со своими отдельными четверостишиями, особым щегольством типографской верстки, с тремя звездочками, многоточиями и другими общеизвестными ухищрениями хотя и продолжал оказывать на меня гипнотическое действие, но временами уже начинал раздражать. (45)У меня даже зародилась глупейшая мысль, что можно в маленькую ученическую тетрадку «для слов» записать попарно все существующие рифмы, затем вызубрить, как таблицу умножения, все существующие стихотворные размеры — ямбы, хореи, амфибрахии, — что, в общем, не составляло большого труда, — и дело в шляпе! (46)Что же касается самого содержания, то оно общеизвестно и вполне доступно: мечты, грёзы, печаль, тоска, любовь, сад, луна, река, свиданье, страсть, цветы, осень, весна, зима, реже лето, поцелуй, ночь, утро, вечер, реже полдень, измена, горькая судьбина… (47)Мало ли чего! (48)Разумеется, в большом количестве море, волны, заливы, бури, чайки, — но всё это вообще. (49)Даже очень может быть бухта. (50)Но бухта вообще. (51)Не подлинная, а книжная. (52)Не вызывающая никаких особенно ясных представлений. (53)Но тут была, во-первых, не бухта, а бухточка и, во-вторых, не вообще бухточка, а скалистая, то есть такая, какую я много раз видел где-нибудь в Аркадии или на Малом Фонтане и любовался ею, никак не предполагая, что именно она и есть предмет поэзии. (54)Чайка была тоже не абстрактная чайка книжных виньеток и концовок, а вполне реальная черноморская чайка — подруга большефонтанского маяка, — в данном случае севшая в скалистой бухточке, как поплавок, — сравнение, буквально сразившее меня своей простотой и почти научной точностью: уж я ли не знал, как плавает в морской воде двухцветный, наполовину красный и наполовину синий, пробковый поплавок — такой легкий, устойчиво покачивающийся на прибрежной волне, с торчащим кончиком гусиного пера. (55)Бунин открыл мне глаза на физическое явление поплавка, имеющего — по-видимому! — такой же удельный вес, как и чайка со своими полыми костями и плотным, но чрезвычайно легким, просаленным, непромокаемым опереньем, как бы пропитанным воздухом. (56)Вода, серебристой струею сбегающая с розовых, тоже непромокаемых лапок, была так достоверна, — теперь бы я сказал: стереоскопична, — словно я издали смотрел на неё в хороший морской бинокль, увеличивающий раз в пятнадцать. (57)Я увидел чудо подлинной поэзии: передо мной открылся новый мир. (58)В тот же вечер я попросил папу купить мне книгу стихотворений Бунина. (59)Отец посмотрел на меня сквозь пенсне глазами, на которые — по-моему — навернулись слезы умиления: наконец его оболтус взялся за ум. (60)Он просит купить ему не коньки, не футбольный мяч, не духовой пистолет, не теннисную ракетку, а книгу. (61)И не «Шерлока Холмса» Конан Дойля, не «Тайну желтой комнаты» Гастона Леру, а прекрасную книгу русского поэта. (62)Быть может, это был единственный подлинно счастливый день в его жизни. (63)Отцы это поймут. (64)А дети тоже поймут. (65)Но не теперь, а со временем.
(По В. П. Катаеву*)
*Валентин Петрович Катаев (1897–1986) — русский писатель, родился 16 января 1897 года в Одессе.