Комната опустела.
(2) Я осталась одна.
(3) Странное чувство наполняло мою душу: с одной стороны, радостная гордость поднимала всё мое существо, мне было сладко и приятно, что учителя остались довольны моими знаниями, осыпали меня одобрениями и похвалами, с другой стороны, я страдала, от тяжелого мучительного одиночества, от непосильной обиды, которую мне только что нанесли мои новые товарки по классу.
(4) Вихрь неприятных горьких мыслей пронёсся в голове:
— Да, тяжело тебе будет завоевать любовь класса, бедная Ло! — заговорил снова внутренний голос, — не поняли и никогда не поймут тебя твои сверстницы.
(5) Твою застенчивость они принимают за гордость, твою неловкость за вражду.
(6) Бедная, одинокая девочка, нелегка твоя жизнь!
(7) Был один человек на свете, любивший тебя без памяти, для которого твоё безобразное лицо казалось прекрасным и который так нежно ласкал свою маленькую дочурку, но увы!
(8) Судьба отняла его от тебя.
(9) Что-то больно и остро защипнуло меня за сердце.
(10) Что-то подкатилось к самому горлу и сжало его как тисками.
—
(11) Папа мой!
(12) Дорогой мой покойный папа!
(13) Видишь ли ты, как тяжело бывает подчас твоей бедняжке Лизе! — прошептала я и, опустившись в большое мягкое кресло, стоявшее тут же у окна горько, горько заплакала.
(14) Передо мной вырос образ моего отца, которого я прекрасно помнила, несмотря на то что он умер, когда мне едва лишь исполнилось четыре года.
(15) Бедный дорогой папа!
(16) Какое у него было всегда печальное лицо!
(17) Какая благородная осанка!
(18) А сердце его!
(19) Боже мой, бедняки уходили осчастливленные из нашего дома, щедро оделённые «молодым графом», которого боготворили за великодушие и доброту!
(20) Во все тяжёлые минуты жизни отец, точно живой, представился моим внутренним духовным взорам.
(21) И сейчас, обиженная, огорчённая, несчастная, я чувствовала его перед собой, видела его ласковое, милое, чудное лицо, его любящие глаза сияли мне, его голос шептал мне тихо, тихо:
— Успокойся, моя Лизочка, успокойся, моя родная!
(22) Я буду около тебя, я поддержу тебя в тяжёлые минуты, ведь я неустанно молюсь за тебя Небесному Отцу, родное моё дитя!
(23) Слёзы по-прежнему текли по моим щекам, но это были уже не прежние слёзы отчаяния, а тихой грусти.
(24) Я так ясно чувствовала присутствие подле себя моего дорогого отца, что ощущала даже прикосновение его руки на моём плече.
(25) Радостный трепет пробежал по всему моему существу, точно весенний вихрь подхватил и понёс меня куда-то.
—
(26) Ты здесь, мой папочка, ты со мной!
(27) О, папочка, не оставляй меня тут, возьми к себе.
(28) Папочка, упроси Господа Бога, послать мне смерть, я так хочу быть с тобой и с мамой!
(29) Мне так тяжело жить на земле! — прошептала я замирающим голосом, и новые слезы хлынули из моих глаз.
(30) И вот другая рука милого призрака легла на мою голову.
—
(31) Успокойтесь, дитя моё, о чём вы плачете? — услышала я нежный, ласковый голос над своим ухом.
(32) Я живо поднялась с кресла, взглянула на говорившего и… смутилась.
(33) Передо мной в скромной темно-синей рясе, с наперсным золотым крестом на груди стоял незнакомый священник.
(34) У него было доброе лицо и кроткие глаза, глядевшие на меня с сочувствием и лаской.
—
(35) О чем вы плачете, дитя моё?
(36) Поведайте вашему будущему духовнику ваше горе, и, может статься, я сумею своим участием или советом помочь вам, — произнёс он тем мягким ласковым голосом, который вливался прямо в душу.
(37) Я посмотрела на незнакомого батюшку, готовая чистосердечно признаться ему во всём, но клокотавшие в груди моей рыдания мешали мне говорить.
(38) А надо сказать так много!
(39) Хотелось поведать этому доброму старику, как плохо отнеслись ко мне мои новые подруги, как несправедливо возненавидели меня.
(40) Но слова не шли мне на язык, и я молчала.
(41) Батюшка пристально взглянул мне в лицо и, казалось, сам понял всё в одну минуту!
—
(42) Вы сирота, деточка? — спросил он.
—
(43) Да! — смогла только проронить я дрожащим голосом.
—
(44) Ни папы, ни мамы нет у вас? — ещё более ласково задал мне новый вопрос священник.
—
(45) Нет! — так же односложно вырвалось из моей груди.
—
(46) Давно ли они умерли, деточка?
—
(47) Папа, когда мне всего четыре года было, а мамы я и не помню совсем.
(48) Я была двух месяцев от роду, когда она скончалась, — нашла в себе силы ответить я.
—
(49) Так-так.
(50) Сиротинка, значит, — как бы про себя произнёс батюшка и, наклонившись ко мне, ласково поцеловал меня в голову отеческим добрым поцелуем.
—
(51) Господь с тобой, деточка, — произнёс он, помедля минуту, — не кручинься так.
(52) Знаю, тяжело поступать в чуждую среду, трудно привыкать к новой жизни, к новым людям, ну да не без милости Господь.
(53) Он нам, милосердный, поможет, Он милостивый и любит сирот.
(54) А теперь, если успокоились, деточка, потихонечку да полегонечку расскажите мне всё, что знаете о нашем великопостном богослужении в страстную пятницу утром.
(55) Надо проэкзаменовать вас, сегодня.
(56) Я с этим и пришёл сюда! — закончил свою речь батюшка и, отойдя от меня, сел за стол.
(57) Его доброе, ласковое отношение ко мне, его полные глубокого выражения слова о том, что Господь любит сирот, влили новую бодрость и силы в мою измученную душу.
(58) Я ожила, повеселела, позабыла печаль.
(59) Бодро и спокойно отвечала я теперь на задаваемые мне вопросы, и чем дольше длился мой ответ, тем одобрительнее кивала полуседая голова батюшки, тем ласковее сияли его добрые, кроткие глаза.
—
(60) Отлично, деточка, порадовали старика, — похвалил меня священник, — прекрасно подготовлены по Закону Божию, как и подобает истинной христианке.
(61) Ступайте с Богом в класс и не горюйте больше.
(62) Помните, отчаиваться грешно.
(63) Отец наш Небесный не оставляет сирот!
(64) Идите же, дитя моё, с миром!
(65) И осенив мою голову широким крестом, он отпустил меня, облегчив мне моё детское горе.
(По Л.А. Чарской*)
* Лидия Алексеевна Чарская (1875-1937 гг.) - русская детская писательница.