Каким должно быть отношение человека к природе?
Малиновые горы — один из лучших уголков среднего Урала. Нынешнее название они получили благодаря тому, что по увалам и россыпям растёт в особенном изобилии малина. И какая малина — сравнить нельзя с лесной. Правда, она мельче лесной, но, вызревая на солнце, эта горная малина приобретает особенный вкус.
С Малиновых гор открывается единственный в своём роде вид. Одних горных озёр можно насчитать до сотни, что придаёт картине совершенно особенный характер, точно горами прикрыто какое-то подземное море. Горные озёра отличаются своей глубиной, красиво разорванной береговой линией, массой островов, прозрачной водой и тем, наконец, что почти все они соединены между собой протоками и составляют один громадный резервуар, из которого берут воду уходящие в степь реки. Степные озёра, наоборот, имеют в большинстве случаев овальную форму, они мелки, вода в них буроватая, между собой они не соединены и никаких истоков не дают, за очень редкими исключениями. Вообще цепь горных озёр составляет главную красоту восточного склона Урала, являясь в то же время неистощимым запасом живой силы.
Никто не знал так Малиновых гор, как старый Сохач. Для него они были чем-то живым. Перед ненастьем горы задумывались, к ветру по вечерам они окрашивались розовым отблеском, зимой одевались в белую пушистую шубу, а весной покрывались пёстрым зелёным нарядом. Сохач верил, что горы разговаривают между собой, и он сам слышал глухой гул от этих разговоров, особенно когда прокатится буйная молодая гроза, вся радостная, сверкающая, полная таинственной силы. А после такой грозы, когда выглянет солнце, разве горы не улыбались? Всё жило кругом удесятерённой жизнью и притягивало к себе жизнь, и всё было неразрывно связано между собой. А весна? Разве это не молодость, безумно тратившая избыток сил направо и налево? Разве эта молодость не жила тысячами голосов, весёлой суматохой и торопливой погоней за своим молодым счастьем? И вода была живая, и лес, и каждая былинка, и каждая капля дождя, и каждый солнечный луч, и каждое дыхание ветерка... Везде творилась какая-то громадная и чудная тайна, везде вершилась какая-то великая правда жизни, и везде было непрерывавшееся чудо, окрылённое облаками, глядевшее тысячами глаз-звёзд, переливавшееся мерцанием летних зарниц, напоённое изумительным ароматом горных цветов. Разве травы не шептались между собой? Разве вода не разговаривала бесконечной волной? Разве по ночам не засыпало всё: и горы, и вода, и лес? Сохач просиживал у своей избушки весенние ночи напролёт, слушал, смотрел и плакал от умиления, охваченный восторженным чувством. Если бы другие могли понимать, как всё хорошо, как всё справедливо и как человек мал и ничтожен пред окружающим его со всех сторон величием жизни! Он мог только чувствовать и не умел рассказать.
Для Сохача весна начиналась с первой проталинкой, появлявшейся где-нибудь на солнечном угреве. Как только выглянула такая проталинка — всё и пошло: рябчики с ольховых зарослей уходят в ельники, куропатка начинает менять белое зимнее перо на красное летнее, по ранним утренним зорям слышится в глухом лесу любовное бормотанье глухаря. Тогда же начинают линять зайцы, волки забиваются в глухую лесную чащу, выходит из берлоги медведь, дикие козы любят поиграть на солногревах. Всё живет, всё хочет жить, всё полно радостной весенней тревоги. По озёрам тоже идёт своя работа: стоит ещё лёд, а рыба уже поднимается с глубоких зимних мест, ищет прорубей и полой воды, рвётся к устьям горных речонок. Налим, щука, окунь, плотва — все почуяли приближающуюся весну. Так было всегда, так будет, и так же было сейчас. Вместе с весной у Сохача начинались и волнения, особенно по ночам. Выйдет старик из избы ночью и стоит. Тихо-тихо кругом, и вдруг прокатится по горам выстрел.
— Тарас Семёныч глухаря застрелил, — думает вслух старик и качает головой. — Ах, нехорошо!
Иногда выстрелы повторялись — это значило, что Тарас Семёныч бьёт тетеревов на току. Нет жалости у Тараса Семёныча...
— В этакое-то время бить птицу, когда она радуется, — укоряет его Сохач. — Ну, есть у тебя стыд? Ах, Тарас Семёныч... Ты поглядел бы на себя-то: зверь зверем! Настоящий волк... Скоро на людей будешь бросаться.
— А что я буду с тобой разговаривать? Тебе с твоими-то разговорами прямо надо в монастырь идти...
— Монастырь-то ведь не стены, а душа. И ты ведь тоже очувствуешься когда-нибудь.
— Очувствуюсь?..
— Непременно... Иначе нельзя.
— По какой такой причине?
— А по той самой, что так и жить нельзя... Какую ты птицу теперь бьёшь? Она зимовала, натерпелась холоду и стужи, дождалась тепла, а ты её и слопал... Ты будешь лопать, я буду лопать, все другие прочие будут лопать — что же тогда будет-то?
Сохач смотрел на всё кругом, как на своё собственное хозяйство, и считал себя ответственным за каждую убитую птицу. Божья тварь всякая птица, и за неё придётся дать ответ.
Текст ЕГЭ