Текст: – Андрей! – откуда-то из-за спины.
Я не остановился и не обернулся – не Андрей я. Совсем даже не Андрей и никогда им не был.
– Андрюша! – слышу снова, откуда-то сзади, чуть сверху.
Шаг чуть замедлил, но не остановился – все равно не Андрей же!
– Андрюшенька! Милый… – где-то на уровне сердца, но со стороны спины (как при инфарктах бывает – вроде бы сердце должно болеть, а всё где-то под лопаткой отдается).
Обернулся: метрах в двух от меня дверь в парадную распахнута, на сквозняке, в проеме – пожилая женщина в голубом халате на молнии, поверх которого накинута ватная безрукавка, вокруг пояса – серая и лохматая шаль, на голых ногах – синие резиновые тапки в мелкую дырочку. Лицо доброе очень и какое-то сияющее. Глаза – чуть навыкате, хрустальные – узнавающе смотрят, не моргают, немного улыбаются и иногда прищуриваются от взволнованных непредсказуемым питерским ветром волос – нежно-каштановых, кудрявых, как после химии.
– Андрюшенька! – И она сложила руки на груди, я остановился; она продолжила, робко улыбнувшись: – Ты шапку забыл.
А шапки и правда не было. Не люблю шапки совсем, не ношу их. Капюшоном спасаюсь, если уж совсем невмоготу.
– Куда ж ты без шапки-то? – И она снова обезоруживающе и заботливоосуждающе улыбнулась. – Ой, господи, и шарфа нет! – и всплеснула руками.
А шарфа и правда не было. Вообще он есть у меня, но сегодня не было – ничего не предвещало.
– Андрюша, ох, Андрюша непутевый! – закачала головой.
– Простите, я как бы не совсем…
– Застынешь же! Ей-богу, застынешь! Иди же в дом, скорей давай. Иди! – И она протянула мне руку – чуть полную, такую, как обычно у мамы, – белую, в тонкую складочку на запястье и шершавую в локте. Рука оканчивалась гостеприимной пухлой ладонью в глубоких пересекающихся линиях судьбы и жизни с раскрытым цветком пальцев.
– Ну же, пойдем – холодно, – повторила женщина и чуть поежилась.
Немного помедлив, я сделал пару шагов и зачем-то протянул ей руку. Крепко сжав мои холодные пальцы, она ловко втянула меня внутрь парадной и быстро уволокла в квартиру на первом этаже – левую на лестничной клетке.
В квартире было тепло. Даже слишком, как-то по-стариковски тепло – когда каждой косточке, просвечивающей сквозь кожный пергамент, нужен определенный климат, создаваемый законопаченными окнами и отсутствием сквозняков. Но приятно пахло жареными пирожками.
– Миленький мой, – заговорила женщина, снимая один о другой тапочки, – совсем озяб. Давай-ка быстро чайку попьем, согреешься. Давай, Андрюшенька. – И она проворно побежала куда-то внутрь квартиры.
Я послушно разулся и пошел за ней.
Квартира была совершенно мне незнакома. Из прихожей был заметен кусок жилой комнаты – огромный, во всю стену шкаф, забитый книгами и журналами. Часть из них стояла в стопках на полу. В комнату я не пошел, а свернул сразу за хозяйкой в кухню.
В кухне была чуть приоткрыта форточка, но прохладней не становилось. На маленьком круглом столе, прикрытом пожелтевшей, но чистой скатертью, стояло блюдо с пирожками, хрустальная сахарница с кусками рафинада, графин с водой посередине, пустая салфетница.
– Сейчас, мой хороший, сейчас, – радостно бормотала женщина. – Чай как раз горячий, только вот согрелся, когда тебя увидела. Сейчас-сейчас. Да ты садись! Что ты как не родной, садись.
Я сел на табурет справа от стола, сложил руки на коленях.
– Вот, сейчас. – Она разлила заварку, разбавила ее кипятком из эмалированного чайника, стоявшего на газовой плите. – Могу чабреца бросить.
Или мяты? Или листьев клубники, хочешь?
– Да я на самом деле…
– Ладно, и правда, что я! – Она хлопнула себя по бедрам, круто повернулась и поставила на стол чашки с чаем. – На, родной мой, пей. Пей, пока горячий. Сейчас еще лимон дам – чтоб не заболеть.
Она как-то ловко дотянулась до холодильника и выудила оттуда крохотное блюдце с полукольцами лимона.
– Вот, на. Пей! – почти торжественно объявила женщина.Я наконец-то рассмотрел ее: круглое, улыбающееся, но уставшее лицо с глубокими бороздами морщин, бескровные губы, сложенные в постоянно сомкнутую улыбку, стыдливо прикрывающую полупустой рот, почти белесые тускнеющие глаза. Она была стара.
Требования: Но в то же время от нее веяло такой неописуемой и непередаваемой жаждой молодости и жизни, что, казалось, закрой глаза и дотянись до лица – и ты почувствуешь под пальцами упругую полнокровную ткань, тугую улыбку, широко раскрытые хитрые глаза.
Непроизвольно улыбнулся ей. И сказал:
– Спасибо.
– Не за что, милый мой, не за что. – Она тут же как-то вся обмякла, словно подтаяла, и заулыбалась во все лицо.
Молча я положил себе три кусочка сахара, размешал (ложечка была на блюдце с чашкой чая) и сделал непременный срочный первый глоток.
– Ну, бери пирожок, не стесняйся. С картошкой.
Я взял пирожок – он был еще теплым – и надкусил. Прожевал. Очень вкусно. Откусил еще. Улыбнулся набитым ртом, сел чуть расслабленнее и, сделав еще глоток, с нескрываемым удовольствием доел стряпню.
– Бери еще, бери, – не унималась женщина.
Я взял. И ел.
– Андрюш, – начала она после недолгой паузы.
Я замер.
– Андрюш… Что ж ты так редко заходишь…
Я проглотил кусок, прокашлялся. Мне стало очень и очень неловко.
– Простите, – неуверенно начал я. – Понимаете… как бы вам сказать… Видите ли…
– Андрюша, да я все понимаю! Правда! – Она извиняюще замахала руками. – Я понимаю! Учебы много, задают много. Но ты же можешь, как сегодня, после школы ко мне заскочить… Я же тебя всегда жду. Я вот и сегодня знала, что ты придешь.
– Но я… – попытался сглотнуть слюну, не смог, выпил чаю. – Я же не Андре…
– Миленький мой, маленький мой, я знаю – друзья там, учеба, любови всякие, и погулять охота, но хоть иногда, хоть вечерами, хоть на чуть-чуть – забеги, порадуй старуху. Мне еще столько всего нужно тебе рассказать! Ты видел там, в комнате, книг сколько? Вот мы с тобой и трети еще не осилили! А мне жить-то – свечку задуть. Успевать тебе надо, потому как кроме меня кто тебя еще уму-разуму научит? – И она негромко, немного стесняясь, засмеялась.
В дверь постучали.
– Ой, кто ж там, господи! – Женщина вскочила и бросилась к двери.
Я тоже встал.
– Верочка, привет, милая! Заходи, заходи! У меня как раз Андрюша в гостях. Заходи.
В прихожей закашляли. Что-то стукнуло, пару раз шлепнуло, и в кухню, чуть переваливаясь с ноги на ногу, как утка, вошла сухая пожилая женщина с широкой черной сумкой через плечо. Она недовольно осмотрела меня.
– Вы кто будете?
– Я? Да собственно… Андре… В смысле, нет, я здесь случайно… Понимаете, я шел. Ну, по своим делам. А она, – и посмотрел в прихожую, – она меня окликнула…
– Ты Андрей?
– Нет.
– А чё ж откликнулся?
– Не знаю. Она очень звала.
Женщина вдруг как-то резко изменилась в лице, тяжело выдохнула и села на место хозяйки квартиры.
– Мария Константиновна, – обратилась она в прихожую.
Хозяйка тут же появилась в проеме.
– Мария Константиновна, я тебе пенсию принесла. Пока выписывать буду, ты мне, будь ласка, книжку какую-нибудь подбери, или пару – на месяц. – Мария Константиновна исчезла. – Да что-нибудь поинтереснее, а то дала мне в прошлый раз – про алкаша какого-то в электричке да про бабочника престарелого.
Из комнаты послышались звуки перестановки книг и шуршание страниц.
– Молодой человек… – Почтальон обратилась ко мне. – Тут вот какое дело: Маша, она же Мария Константиновна, учитель русского и литературы. В школе вот этой же, что тут в переулке, пятьдесят лет отработала. Работала бы и дальше, да здоровье не позволило. А она без детей, без учебы, без заботы жизни и не представляет. Как стала одна жить, так немного и… А тут еще и сын ее…
– Умер, что ли? – ляпнул я.
– Типун тебе! – перекрестилась почтальон. – Вырос давно. Возраста твоего, наверное. Лет тридцать – тридцать пять ему. В другом городе живет. Если раз в пару лет бывает, и то хорошо.
– Андрей?
– Что Андрей?
– Сын.
– А! Да. Вроде. Черт его уже знает.
Текст ЕГЭ