она живая, и дымка то надвигается, то сходит с её молодого, милого лица...
(30) А дымка проносилась и снова надвигалась на чистый деви-ческий лоб.
(31) И такая вся она была полная жизни, полная любви к жизни и к земле...
(32) И всё-таки она не прижимала сына к себе, не старалась защитить от будущего.
(33) Она, напротив, грудью пово-рачивала его навстречу будущему.
(34) И серьёзное, сосредоточенное лицо её говорило: «Настали тяжёлые времена, и не видеть нам радо-сти.
(35) Но нужно великое дело, и благо ему, что он это дело берёт на себя!»
(36) И лицо её светилось благоволением к его подвигу и ве-личавою гордостью.
(37) А когда свершится подвиг... когда он свер-шится, её сердце разорвётся от материнской муки и изойдёт кровью.
(38) И она знала это...
(39) Вечером я сидел на Брюлевской террасе.
(40) На душе было так, как будто в жизни случилось что-то очень важное и особенное.
(41) Я сидел, и вдруг светлая, поднимающая душу радость охватила меня - радость и гордость за человечество, которое сумело воплотить и вознести на высоту такое материнство.
(42) И пускай в мёртвом тумане слышатся только робкие всхлипывания и слова упрека, - есть Она, есть там, в этом фантастическом четырехугольнике Цвингера.
(43) И пока она есть, жить на свете весело и почётно.
(44) И мне, неве-рующему, хотелось молиться ей.
(По В. В. Вересаеву*)